Литовский узник. Из воспоминаний родственников

Марья с подойником молока вернулась в избу, собрала на стол, проверила приготовленный с вечера для Ивана его сенокосный наряд – легкую куртку, колпак-панаму с узкими полями, белую просторную рубаху, и вошла в переднюю.

Во всем здесь виделся заботливый уход аккуратных женских рук. На подоконниках широких окон с тюлевыми занавесками – цветы в горшках, у оклеенных обоями стен две старинные кровати с витыми спинками, блестящими шарами; полированный комод красного дерева – на нем две бело-золотые фарфоровые вазы.

На полу цветные тканые половики. В углу швейная машина «Зингер», в другом – над зеркальным столиком с толстой Библией висела большая, в волнистой лаковой раме с позолоченным окладом в виде виноградных гроздей, икона Божией матери. Перед ней горела медная лампадка.

Марья подошла к кровати: «Ваня, вставай, пора. Не шуми, пускай поспит еще, поздно пришла, досталось, видно», – и она кивнула на спящую на другой кровати дочь.

Иван быстро оделся, умылся, сел к столу. Среднего роста, широкоплечий; светлые волосы его кудрявились, а загорелое, бронзового цвета округлое лицо оживлялось приветливым взглядом чуть прищуренных глаз. Густые пшеничные усы, закрывавшие верхнюю губу, завивались кверху. Усевшись на свое место, он заполнил своим широким телом весь угол комнаты.

На влажной от росы, тянувшейся к окну яблоневой ветви, вцепившись в нее острыми коготками, висели синицы и заглядывали в комнату.

– День-то – ни облачка! Хорошо бы постоял, – сказал Иван. Ты, Маня, не буди ее пока. К девяти придет и ладно. Успеем. Делай свои дела, без тебя управимся.

– Я, Ваня, прибраться хотела, Петров день завтра. В огороде пополоть.

– Вот и делай. Когда справится, пусть двое граблей захватит – трава тяжелая.

Он собрался, вышел во двор, подвязал к поясу сшитый из кожи чехол с точильным бруском, флягу с водой, привычно осмотрел, закинул на плечо заранее приготовленную косу и обернулся к Марье, стоявшей на крыльце, наблюдавшей за его сборами.

– С Богом, Ваня, – улыбнулась она ему.

Он махнул ей рукой и твердой развалистой походкой направился к калитке.

В конце деревни пропел пастуший рожок. С хлева послышалось нетерпеливое мычание.