Сталинград. Том седьмой. С чего начинается Родина

Выклёвывала его из семьи, бросала на огненные окраины гибнущего Союза, в горы, пустыни, в ревущие водовороты бунтующих толп. Тот выстрел в пёстрой орущей толпе у ереванского аэропорта, острая боль в плече, армянин с автоматом наперевес, и капитан Большаков, что сильным рывком втащил его окровавленного, на дырявленное пулями сиденье, рванул, наудачу, разрезая толпу…Она в это время лежала в ночи и слушала, как трещит, стонет, распадается мир, а он в палатке, под капельницей, был частью сего распадающегося мира.

«Бисмилах…Мы, похоже, действительно все посходили с ума…в этом безумном бушующем мире»…

– Ты мой! Только мой!.. – она судорожно перехватила его руку и прижала к своей сырой тёплой щеке.

– Твой, твой…Успокойся, любимая. – Он присел рядом, обнял её безутешную, утёр платком слёзы.

– Неужели ты не понимаешь, что я стараюсь делать всё возможное? – мягко спросила она дрожащим голосом. – Так устроен мир: трудно, любимый, но нужно держаться…Нужно стараться делать всё, чтобы сохранить нашу семью.

Всё, что в моих и твоих силах…

Неожиданно он поцеловал её руки и сказал:

– Люблю тебя! Бог свидетель, как я люблю тебя и дочек наших, Надю и Олю, и наших внуков.

– Прости, что я так и не смогла…родить тебе сына. Знаю, ты всегда мечтал о нём…Но, видно… – Вера уткнулась в его грудь. Магомед почувствовал, что она плачет.

– Будет, будет, родная. Хо! Что опять выдумала? Тебе бы книги писать с твоим-то воображением. – Он по-орлиному клюнул её губами в переносье, потом в лоб.

– Что ты «больше не можешь»? – она не отрывала от него своих настороженных фиалковых глаз. – Что?

– Не могу, когда всякая погань…шайтановское отродье…нашу Родину убивает. Не могу сказать «да» всему этому! Не могу представить, поверить не могу, что нет уже больше Объединённых вооружённых сил государств – участников Варшавского договора! Что нет ГДР…и её Национальной Народной Армии…Что на карте мира нет уже тех границ, которые были ещё недавно, до развала СССР, которые мы все охраняли, если надо ценой своей жизни.

Просто не могу…В голове не укладывается… – Его голос сорвался. Он высвободил руку и встал, повернувшись лицом к окну. – Это грешно, нечестиво! Это всё против нашего трудового народа…Вот, что я знаю.

– Прости, – она хотела повторить – «Мне страшно за тебя, за себя. З всех нас». Но промолчала.

Он повёл плечом, услышав, что Вера поднялась с кресла.

– Это, ты, меня прости. – Он распустил тугой узел галстука.