Сталинград. Том первый. Прощайте, скалистые горы

Словом, не было времени у Магомеда, поехать на море, на большую воду, учиться плавать, в отличие от тех мальчишек, той предвоенной поры, что жили по-соседству от моря. Горных озёр или больших, полноводных рек.

…Обо всём этом думал – вспоминал Магомед Танкаевич, следуя в голове своей роты, и казнил себя. Переживал, что так и не научился плавать. Но. Отнюдь, не только этим был полон капитан…Искры памяти трепетно высвечивали дорогие лица родных, самых близких людей: маму, сестёр, братьев…Но особенно, в эти напряжённые, спрессованные мгновения, почему-то перед глазами стоял глава семьи.

Отец очень любил их всех. Магомед хорошо помнил, как он. Положив однажды тяжёлую, мозолистую ладонь на его голову, сказал прилюдно, собравшимся в кунацкой гостям:

– Верю…Из него выкуется настоящий джигит. Из него будет Человек.

Потом, с суровой внимчивостью посмотрев сыну в глаза, строго сказал отцовское, горское, вечное:

– Ответь мне только одно: помнишь ли ты, из какого ты рода?

Юноша зарделся скулами, с удивлением посмотрел на родителя.

– Конечно, помню!

– Заклинаю тебя! Помни и никогда не забывай об этом, сын, – погрозил ему пальцем старый Танка. – Ай-е! Верю, что ты не станешь посмешищем для народа. Всегда и везде, свято береги доброе имя своей семьи, своего тухума, своих предков, – уже спокойно прибавил он.

– Я – мужчина, урадинец, отец. У меня папаха на голове, кинжал деда – на поясе. Небом клянусь, всегда помнить буду из какого я рода.

Смогу совладать и со своими страстями и со своим сердцем.

Много воды утекло с тех пор. Многое пережил Магомед, многого добился за свою молодую жизнь, хоть и непросто ему это далось…Но всегда одержимый одной мыслью, одной заботой – честно и верно служить Родине, не забывал он и наставлений отца, заветов предков. И теперь, в час испытаний, его возбуждённые мысли могли озарять только одну из вершин его жизни – честь рода Танкаевых, достоинство Урады, вверенной ему роты и верность знамени своего полка.

Всё остальное было отброшено и лежало во мраке.

…Колонна подходила к реке Воронеж, минуя, узкие стиснутые в холмах берега. Вышла на талый снег. Пачкая его, пятная грязевым следьём, чавкая, хлюпая. Утренний морозец хватко превращал полусырую одежду в ледовый панцирь, стягивал, исходившую паром кирзу сапог. Стрелки хрустели прибрежной, пористой наледью, точно шли по лединцам-карамели.