Сталинград. Том пятый. Ударил фонтан огня

того гляди…попрут ломить стеною! Кабы с Танкаечем, и помирать спокойней.

– Верно, Буренков, – Марат сунул ТТ за ремень. Он их поганых собак на верёвке высушит, как портянки…Или хинкал из них сделает. Потому, как Джигит! Э, герой не спрашивает «сколько врагов»? Он спрашивает «где»? А вы то, на кой келдыш, мать вашу…Умейте слушать и слышать. Как говорит наш комбат? «Шашка воина – его заступница, а не пустая блажь!»

Ведь приказ комбата никто не отменял. Есть он или нет – дело второе.

Коли жив – вопреки дьяволу объявится, если так – возглавит батальон. А там, как говорят танкаевцы: «ещё поглядим, у кого кровавый гуще гуляш».

Где-то: левее, точно зверье, сшиблись разведки. Слышны были свирепые крики рукопашной. Лихо зачечакал ручной пулёмёт. Затем разом всё стихло. А чуть погодя, Григорич у бойницы своей, завизжал, как свинья под ножом:

– Тю-у! Стой! Товарищ Суфьяныч! Э-эй, кто там? – Буренков весь на взводе, припаял приклад к плечу, закусил небритую губу, пальнул на удачу.

 – Братцы, кажись, шлёпнул гада!

– Кто дал команду стрелять? – грозно насыпался на него Нурмухамедов. – Чего глядишь?! Чего глядишь? Я тебе, контра…Ты у меня продневалишь пять суток…Морду искровеню!..

Если б в окопе были они только двое – по-иному обошлось бы дело: старший сержант быстрый на руку, несомненно, полернул бы кулаком Григорича, но рядом были другие номера и не могли не видеть бучи.

Сержант, подступая к Буренкову, оглядывался на них, хрипел, выкатывая хищные, обессмысленные гневом глаза.

– Ты, Маратка, знай меру! Ишь норовистый, взгальный какой…так и метишь кого пошибче лягнуть…

– Не насыпайся за зря… – за спиной треснули хрипатые голоса.

– Вы, что тут, спелись, мать вашу?…Саботаж решили устроить под носом у фрицев?

– То-то и оно…не у тёщи гулям…на войне…

– Что-о? Грозить?! – рука Суфьяныча сама потянулась к кобуре.

 – Ну, я вас шкур выведу на чистую воду. Да я вас в мокрое!..

– Вдаришь ковось – убьём! Усёк?

Нурмухамедов зло полыхнул глазами, но и только, в эту минуту, хоть режь его, ответа найти не мог. Момент для расправы был упущен. Угрюмые, посеревшие, известкового цвета лица бойцов не сулили ничего доброго, и старший сержант отступил, быть может, впервые.