Сталинград. Том пятый. Ударил фонтан огня

– Откуда ты всё знаешь?

– Ах, ты вруша! – он ласково сжал, податливо заполнившую его широкую ладонь, прерывисто дышащую плоть. – Ты сама всо прэкрасно знала наперёд. Разве, нэт, а?

– Я это я, ты это ты…У тебя всё, как-то убедительнее, правильнее, что ли…

– Хо! Я же не мужчина! – усмехнулся он.

– А ну-к, отстань смола! – она шлёпнула его по жадной руке. Крутанулась на бок, шмыгнула рукой за пазуху ночнушки и, краснее, глядя на Магомеда влюблёнными глазами, сунула ему в руку мягкий, таящий тепло её грудей замшевый свёрточек.

Прижимая подарок, Магомед ослепил её белизной своих волчьих зубов, спросил:

– Ва, что это?

– Увидишь…кисет бисером расшила.

Он властно притянул её к себе, хотел поцеловать, выразить свою благодарность, но она с силой упёрлась руками ему в грудь, гибко перегнулась назад:

– Ты всегда будешь такой, Миша?

– ? – он с удивлением посмотрел ей в глаза.

– Ну вот таким, феодалом – деспотом. От тебя так и веет беспрекословным правом первой ночи. Ты всегда такой непреклонный…

– Тебе нэ нравитца? – он отпустил её руку, сомкнул веки.

– Нравится, но…

– Я мужчина, – он свёл чёрные молнии бровей воедино, помолчал и неожиданно открыл свои горячие, аварские глаза. Они смеялись. Слепили насмешкой. Но вдруг обожгли своей властной строгостью.– Я горец. Воин. Я буду разный. Хороший и плохой. Очэн хороший и, быть может, очэн плохой. Но, клянус, всегда буду с тобой. Потому что, ты, навсегда в моём сердце. А тепер спать. Это приказ.

Он спал.

А она вновь передумывала вороха мыслей, моргала сухими глазами в душную, прогорклую от табака темь. Вспоминала ядовитые слова Ушаковой. – «Он же нацмен», «Чёрный», «Так уж у них заведено у них…по две жены иметь…» «Знай, национальные рога, один чёрт, вылезут, хоть тресни…» Думала Вера. Примеряла. Передумывала. И сходилась в одном. «Я чувствую его, как дышу. А за такую любовь, всё можно простить. Всё можно перетерпеть. Я женщина. А главные достоинства женщины, говорила мамочка: «Смирение, скромность, жертвенность и любовь».

* * *

– Время вышло, майор! – с угрозой прорычал фон Дитц. – Твой ответ.

– Это ваше время вышло, псы! Х…вам, а не Сталинград! Вот мой ответ! – он шумно и зло выдал красноречивый, говорящий сам за себя жест, хватил левой рукой по другой, согнутой в локте. – Ферштейн?!

Фон Дитц посмотрел на выброшенный к нему кулак, который был сжат в тугой из жил и кости буро-синий ком. На его нордическом лице не дрогнул ни один мускул.