Сталинград. Том пятый. Ударил фонтан огня

Затем перевёл взгляд на Танкаева и вдруг разразился хохотом.

– Ну, ты молодчик! – воскликнул он. – Воин! Нет, ты решительно должен быть с нами. Prost! Неужели, такой наивный? Решил…я тебя отпущу?

«Не верь кабану в огороде, а волку в овчарне…» – теперь Магомед был готов ко всему.

– Тише, майн фройде, – точно угадав мысли комбата, предостерёг полковник. – И орёл выше солнца не летает. Глупец! Разве, ты не понял ещё, что вернуть свою прежнюю репутацию красного командира у тебя столько же шансов, сколько у снежной бабы в аду.

Не боишься, что красные комиссары возьмут тебя за горло?

– ?– Магомед остро взглянул на барона.

– Ну как же, после нашей незабываемой встречи! – зловеще упредил Дитц. – А они возьмут, будь уверен…если мы передадим им фотографии…Где, ты, майор Танкаев, во время жесточайших, кровопролитных боёв…Да, да, на передовой, в дружеской обстановке распиваешь шнапс с врагами Кремля… – Отто многозначительно постучал пальцем по объективу портативного фотоаппарата, что висел у него на груди.

 – И вот тогда…Максимум, что я смогу сделать…это отдать тебя в руки вашего военного трибунала. Как это у вас…НКГБ и СМЕРШ, не так ли? За это, майор, я полагаю тебя не только расстрелять, четвертовать следует, мм?

– Шакал…Сын шакала! – Магомед щёлкнул зубами, как волк, попавший в капкан.

– Момент! – фон Дитц отрицательно покачал головой. Если галантность мне говорит «нет», то осторожность мне говорит «да». О ля-ля, ты же у нас ещё и ком-му-нист? – Он усмехнулся и его ядовитое сожаление, и презрительные гримасы были неподдельны.

– Коммунист! – убеждённо рубанул Танкаев. – И моё слово крепкое. Посылай свой компромат хоть шайтану! Знай: Родину, Честь – не продаю. А тебе не жить, зверь! – сквозь белую кипень стиснутых зубов прохрипел Магомед и, поводя плечами, прорычал по-аварски: – Клянусь Кровью, я вырежу ему сердце.

Багровея скулами, он схватился за отцовский кинжал, хотел ринуться на врага…

Но тот будто только и ждал, отпрянул в сторону и по-звериному прорычал в налитые бешеной кровью глаза горца:

Fort! Braunarsch! Schweinsleder!! Ты ещё узнаешь, гололобый дикарь, что такое волчий крюк!

Страшен и дик в своём исступлении был Магомед сын Танка.

Слепая ярость кипела-плескалась в бойницах его глазах, – воплощение вековечной, неукротимой стихии, витающей в кавказских ущельях, яростной и лютой, воспроизводимой в каждом поколении горцев, той энергии, что пылала сейчас в его чернильных глазах.