Сталинград. Том второй. Здесь птицы не поют

И объясни по доходчивей этому маразматику, если не одумается и не начнёт к вечеру давать показания, я прикажу его расстрелять. Нет, не расстрелять, а обработать его паяльной лампой, как баварскую свинью.

– Но это ж не наш …Не советский метод! – поперхнулся Синицын.

– Так точно! В десятку, товарисч-ч лейтенант. Советский, гуманный метод нацистам чужд! Посему, будем руководствоваться методом врага. С волками жить…Или вы, таки не согласны? – грачиные глаза, как гвозди, впились в розовощёкого лейтенанта.

Синицын благоразумно промолчал, потупил взор, остро чувствуя на себе прицел чёрных, блестючих глаз.

А губы политрука растянулись в узкой, длинной улыбке. Он был доволен собой, умением находить с подопечными общий язык. И правда…Если Борис видел, что, скажем, какая-то беседующая группа из личного состава теряла интерес к его агитационно-пропагандистской речи, умолка, или назревало разногласие, то он тут же подходил, вставлял несколько «бодрящих» фраз, подкручивал, по его собственному выражению «в разболтавшемся механизме ослабевшие пружины – винтики» и готово! – давал разговору иное «товарищеское» направление, должный тонус.

Хавив смачно чиркнул спичкой, оживил потухшую папиросу. Старший сержант Воловиков лениво, огромным валуном отломился от нагретой печным жаром стены. Тяжко прошаркал подкованными каблуками сапог до майора. Сковырнул его с табурета и, крепко сжимая плечо грязными пальцами, косясь на немца дичалыми глазами, хрипато реготнул в ухо: – Пошёл что ли, чучело.

Август Делер в кителе нараспашку, с оторванными с мясом пуговицами, кутая подбородок в куций ворот, обернулся. Хотел напоследок хоть взглядом образумить – взбодрить Генриха, но звероподобный русский сержант с автоматом, крепче склещил на его плече бурые пальцы и зло прорычал:

– Иди, рыбья холера! Не то пристрелю.

* * *

– Так на чём мы таки остановились, товарисч-ч Синицын? Враг дожат…и выразил благоразумие сотрудничать с нами?

– Так точно, товарищ капитан. Фриц готов рассказать всё что знает, хм…если не убьём.

– Убьём, если не расскажет или соврёт. Однозначно убьём… – вздохнул Хавив и затянулся папиросой, накрепко сжимая промеж пальцев, покрытых чёрными волосками, изжёванный, мокрый, картонный мундштук. – И это тоже обязательно передай ему.

Политрук по-хозяйски прошёлся по застенку, остановился перед Шютце и тот подумал: его снова ударят, начнут избивать. Но…дознаватель не тронул его и пальцем, не было угроз – оскорблений.