Сталинград.Том шестой. Этот день победы

* * *

…всё это время…Мгновенно схваченный, обезоруженный ретивой – натренированной охраной, генерал-лейтенант Власика (что занимался личной охраной Самого) – капитан Кучменёв стоял в раскоряку перед Ним, с круто заломленными назад руками и хватал окровавленным ртом воздух.

– Смир-рно! – приказал Власик и, не дожидаясь указаний Хозяина, (который увлечённый чисткой своей трубки, казалось, окончательно забыл о политруке), – едва заметно кивнул майору охраны, который, как палач, дозорил рядом с жертвой и, напрягая железный затылок, чутко ждал приказов начальника.

И в ту же секунду хромовый, со стальным вкладышем сапог майора, пыром саданул политрука в живот, разбивая всмятку внутренние органы, брызнувшие кровью и соком. Ему показалось, что в живот ворвался снаряд и, проделав дыру, вынес живую, пульсирующую сердцевину. Этим ударом, задохнувшийся окончательно от темнючей боли, Кучменёв был отсечён от прошлого, утратил с ним связь. Обмяк, повис пустым мешком на мускулистых руках дюжих энкэвэдэшников, коротко выбритые под «полубокс» бело-розовые головы, которых убедительно напоминали твёрдо-крепкие корнеплоды.

…В приоткрытой двери на всякий случай, на миг застряла голова личного секретаря Верховного, – тов. Поскрёбышева. Цепкие глаза сфотографировали происходящее, с верноподданническим усердием поймали мельком брошенный в его сторону взгляд Хозяина, вспыхнули пониманием – и тотчас тяжёлая дубовая дверь, так же бесшумно закрылась.

Голова Поскрёбышева уже исчезла, но в воздухе ещё ощутимо витало жаркое собачье дыхание, и слюдяно розовел потный отблеск его залысин.

…Алексей со сломанными рёбрами, продолжал висеть на руках охраны, с выпученными, полными слёз глазами, выпуская изо рта незримый горячий пар боли. А в токающих висках напруженной лесой билась одна-единственная мысль: «Вот она твоя смерть! Сейчас! Сейчас…будет всё кончено!..»

Крепкий широкогрудый майор-особист, больно ударяя твёрдым, как камень, ребром подошвы по косточкам, раздвинул ему ноги.

Он сделал это умело, заученными движениями. Так в кузнях ставят в станок лошадей перед тем, как подковывать. Сделал и, засопев, стал медленно, вразвалку расхаживать возле него. На его тупом и холодном, как наковальня лице, ровным счётом не было никаких эмоций, кроме пробегавшей порой, как тёмная вода подо льдом, судороги презрения.