Жани, mon amour

Жан скрупулезно выстраивал проект, продумывал каждую мелочь, я бы сказала, возводил здание, начиная с фундамента, по кирпичику. Но в какой-то момент всё рушил, как ребенок, растоптавший собственный, построенный из песка, замок, над которым трудился весь день с восхода до заката. Как Сизиф, докативший камень практически до вершины, но сам же, а не по воле злых богов, скидывающий его обратно вниз.

Эрос и Танатос, отчаянная страсть к созиданию – но еще более сильная – к разрушению, энтропии – он весь состоял из несовместимых контрастов, разрывавших его изнутри.

На этом пути мы теряли многое и, увы, многих. Потому что, обесценивая собственный труд, Жан в еще большей степени обесценивал, умножал на ноль, и все усилия и жертвы своей маленькой команды. Снова и снова рождались уникальные проекты, потрясающие идеи… К великому сожалению, если принять то, что Жани был способен сделать, воплотить на сцене, до каких степеней развиться, за сто процентов, то, увы, всё его наследие составляет максимум – пять…

Но тогда «планов громадье» впечатляло даже самих нас, и я свято верила в успех Жани.

Объем предстоящей работы не пугал совершенно. Если вдруг, в моменты слабости и в состоянии хронического недосыпа, и возникало подлое зернышко сомнений, я вспоминала, как, возвращаясь с той пресс-конференции, Жани сказал мне: «Ты понимаешь, что без тебя ничего этого бы не было?. .»

Одна только эта фраза – и я была готова хоть десять раз повторить всё сначала.

…О, Жани! Какой сейчас удивительный конец сентября, ясный и яркий, во всем многообразии красок, аномально теплый, – когда такое бывало, чтобы на самом его излёте столько дней держалось выше двадцати градусов, и люди ходили, одетые по-летнему?.

.

А тебя нет уже ровно месяц, и меня швыряет от относительно ровной скорби в отчаяние, потом обратно, потом опять накатывает такая боль, что не получается дышать, и эта невозможно прекрасная палитра природы, вся залитая ярким солнечным светом, видится черной.