Палома

– Безделье – мать всех пороков, – добавила учительница, любившая читать лекции и за пределами класса.

Мадемуазель Вера закатила глаза и налила себе еще один бокал.

– Полагаю, все уже все поняли, Тереза, – обронила она между двумя кольцами дыма. Вера изо всех сил старалась вести себя сердечно по отношению к учительнице, но знаешь, Лиз, я никогда не видела таких грандиозных ссор, как в те годы, что провела с ними.

Люпен, который, к своему огорчению, часто был вынужден выступать в роли арбитра, счел момент подходящим, чтобы откупорить новую бутылку – в этом доме, как я вскоре поняла, это было лучшим ответом на все вопросы.

Потом мы перешли в гостиную, Люпен играл на пианино, Колетт танцевала…

Одурманенная шампанским, я смогла продержать глаза открытыми в течение добрых пяти минут, прежде чем погрузиться в блаженный сон, населенный женщинами в широкополых шляпах, чувственными египтянками и болтливыми попугаями. Когда две сильные руки опустили меня на постель, я почувствовала себя так, словно вернулась из долгого путешествия.

На следующий день я проснулась с чугунной головой, меня тошнило, а в памяти не осталось ничего, кроме формулы, которую мне нашептала Колетт: «Здесь действуют три правила, Палома: никогда не влюбляться, никогда не уводить чужого мужчину и пить только марочное шампанское».

Из этих трех правил соблюдаться будет лишь одно.

21

Три женщины и Люпен жили среди растений, книг и подвязок для чулок. Мадемуазель Тереза вставала первой, готовилась к занятиям, проверяла диктанты.

Мадемуазель Вера засиживалась до поздней ночи, склонившись над пишущей машинкой в клубах сигаретного дыма. Когда она куда-то отлучалась, я тут же вскакивала со стула, чтобы взглянуть на лист бумаги, заправленный под каретку, всегда один и тот же – безупречно белый, не считая цифры «1», расположенной по центру. Одинокая, прямая, как спичка, эта цифра, казалось, изо всех сил пыталась разжечь творческий потенциал старой девы.

Мадемуазели были совершенно не похожи друг на друга.

Мадемуазель Вера была стройной, мадемуазель Тереза – пышной. Одна взбалмошная, другая серьезная. Сколько лет им могло быть? В мои пятнадцать, Лиз, все, кому за сорок, казались антиквариатом. Но мадемуазель Вера выглядела менее древней. Возможно, дело было в губной помаде, крашеных волосах или сигаретах, которые она все время курила.

Казалось, эти две женщины знали друг друга всю жизнь. Когда одна начинала фразу, другая торопилась ее закончить.