Записки выжившего

А смелый часовой кольнет штыком в задницу, и я культурно заходил.

Когда я просидел трое суток, пришёл начальник училища, когда мы то ли чистили снег, то ли были на прогулке. Я пожаловался ему, что не соблюдается устав и на прогулке нас держат меньше положенного. После этого под одной из лестничных клеток была оборудована «строгая губа» – специально для меня одного. Был увеличен наряд по училищу до двух часовых. Там была рядом каптёрка (склад обмундирования) старшины роты, и он мне дал укрываться то ли одеяло, то ли шинель.

Там бывали и крысы.

Когда я ещё был на свободе, одна из официанток второй раз в моей жизни нашла сходство моего голоса с голосом Утёсова.[8 - Леонид Утёсов (настоящее имя Лейзер Иосифович Вайсбейн) – популярный советский эстрадный исполнитель.] И, бывало, когда я проходил по казарме, где нас кормили, она приговаривала:

– А товарищ Утёсов еще не кушал.

И чего-то давала поесть. А когда я оказался на «строгой губе» один, и горячая пища мне была положена только через день, я получал её ежедневно.

Не знаю, кто об этом заботился: может быть, та официантка? И я подкармливал часовых.

«Белый билет», выданный отцу бессрочно после ранения, об освобождении от воинской обязанности. 1945 год.

Шли дни на «губе», и я понимал, что дело принимает плохой оборот. Я решил написать рапорт начальнику училища о том, чтобы меня отправили на фронт: предчувствовал, что меня ожидает трибунал[9 - Трибунал – чрезвычайный суд, противопоставленный судам общей юрисдикции.]. В какой-то мере в свои двадцать три года я был наивным.

И помню, что в рапорте написал такую фразу: «я жду трибунала, как праздника». Ещё я не сказал, что в трудные минуты на «губе» я напевал: «настанет время и для любы», подразумевая под «любой» себя.

Был весьма неприятный момент, когда через тринадцать дней «губы» – простой и строгой – меня повели в трибунал. Перед выходом из училища дежурный командир женской роты лейтенант или старший лейтенант Моисеев сказал часовым:

– Если он будет шарахаться – стреляйте.

А училище было на улице Карла Маркса угол Пушкинской – недалеко от редакции областной газеты, в которой я тоже как-то бывал. Нахлобучив пилотку, я уныло брёл в трибунал, и там состоялся разговор со следователем. Мне были предъявлены обвинения в самовольной отлучке, которые я не мог признать, так как имел две увольнительные. И, к счастью, они сохранились у меня. Единственное, в чём я признавал себя виновным, это в частичной недисциплинированности.