Опаленные войной

И вокруг тебя война. Взялся за оружие – значит, оставайся воином и не монашествуй в грехоискуплениях».

Они подняли кружки с водкой: «За победу!» Но выпил свое лишь Томенко. Остальные пригубили и поставили. Бутерброды сжевали, но к двум банкам консервов никто не прикоснулся. И конечно же не до веселья им было. Слишком уж непривычными, неподходящими казались и это сыроватое подземелье, и КП – с телефоном, окулярами перископа и патронными ящиками, – для застолья. И лишь когда Томенко взял в руки гитару и запел какой-то старинный русский романс, все немножко оживились.

Мария даже попробовала подпевать, хотя слов и не знала. А пел младшо?й неплохо. Больше всех это открытие поразило «богиню 119?го дота» Малышеву, и без того очарованную своим командиром. Однако и Громова гитарист заставил ревниво вздрогнуть и подозрительно взглянуть на богиню своего собственного дота: «Вроде бы не очень увлекается, но все же…»

– Запомните эту нашу встречу, ребята, – растроганно молвила Зоя, когда они поднялись, чтобы прощаться.

 – Она у нас, может быть, получилась не совсем такой, как хотелось, но вы ее запомните. И вспоминайте, куда бы ни забросила вас судьба… Ведь это же наше последнее, мирное… ну, пусть даже полумирное, застолье.

Мария поцеловала ее, потом, немножко поколебавшись, поддавшись на подзадоривающее Томенково: «Ну, ну… твой лейтенант не приревнует», чмокнула в щеку и младшего лейтенанта.

– Не обижай Зою, – вертела пуговицей у него на гимнастерке.

 – Она действительно хорошая медсестра и очень добрый человек. Сбереги, если сможешь.

– Постараюсь, обязательно постараюсь, – поугасшим голосом пообещал младший лейтенант. Вместе с Марией этот дот оставлял и весь его кураж. Громову уже был знаком этот тип людей: они готовы на все, на любой подвиг, любые мучения, но только в присутствии публики. Или хотя бы кого-то одного, ради которого стоит рисковать репутацией и жизнью. Смерть и страдания в одиночестве – не для них. И кто знает, как младлей поведет себя, когда окажется замкнутым в своей каменно-бетонной гробнице.

Когда и куражиться, и исповедоваться придется только перед самим собой.

– Приходите еще сегодня вечером, – срывающимся голосом попросил Томенко, с трудом переводя взгляд с Кристич на Громова, да и то лишь ради сохранения приличия. – Вдвоем… приходите.

– Вряд ли это удастся, – холодновато ответил лейтенант. – Время такое… Вечерние посиделки придется отменять.