Жребий вечности

– Мне иногда кажется, что миллионам мужчин по-настоящему страшно станет только тогда, когда они поймут, что прозвучал последний залп войны и им навсегда придется расстаться с оружием.

– И как они пожалеют тогда, что, стремясь к убийству, так мало думали о любви.

– А когда все же предавались любви, никак не могли отречься от сознания того, что, вольно или невольно, становились убийцами.

* * *

Багрово-серебристая луна восходила как озарение, способное вывести из мрачных мыслей и еще более мрачных предчувствий.

Это восходила луна войны, и признавала она только войну и любовь.

Все остальное, что творилось в ее подлунном мире, не стоило ни таинственного мрака ночи, ни ее упоительного света. Оно вообще ничего не стоило, поскольку не подлежало ни войне, ни любви.

– …Ни войне, ни любви, – забывшись, произнес он вслух.

– Это вы о чем, наш обер-диверсант? – насторожилась Фройнштаг.

– Да так, некая непостижимая философия жизни.

– Вот видите, и вы тоже начали размышлять о философии жизни, а воину следует размышлять только о философии войны.

Иначе он перестает быть воином. Опять вы маетесь, Скорцени! А все ваши метания происходят оттого, что совершенно забыли обо мне. Совершенно, а главное, очень не вовремя.

– Наоборот, начинаю грезить тобой, – нежно дотронулся пальцами до ее груди. Самой красивой груди, какую только способна была создать природа на всем пространстве от оставленных врагу прибрежных рубежей Нормандии до так и не возведенного воинским гением где-то в безбрежных степях Поволжья Восточного вала.

Самой прекрасной груди из всех, которые когда-либо удавалось заклеймить и вознести на свой костер безбожной инквизиции, судьи которой так никогда толком и не научились ни любить, ни ненавидеть.

9

В своем белом одеянии вождь вождей аль-Сабах был похож на римского патриция.

Вряд ли ему перевалило за сорок, однако пустыня не щадила шейха: жара, песок и знойные ветры иссекли его лицо, превратив в загрубевшую, испещренную морщинами ритуальную маску.

– Я приветствую тебя, великий воин пустыни! – произнес он по-немецки, жутко коверкая при этом слова.

– И я приветствую вас, шейх, – Роммель терпеть не мог дипломатических церемоний, но прекрасно понимал, что сейчас без них не обойтись.

Приказав адъютанту принести бутылку вина, он усадил Сабаха за низенький, щедро инкрустированный драгоценными камнями походный столик.