Атаман Ермак со товарищи

 – Я Казанское разорение помню, когда рвалась земля да полыхало все! И про Гирея, когда и тут все горело. Стены вон до сих пор в копоти стоят. Ты-то не случился, а тут такой приступ был -мурза Гиреев в огне задохнулся. Татары посад ограбить не успели – так заполыхало все… На волоске Царство Московское висело.

– Да и сейчас под ним не больно твердо. Многие Царству Московскому гибели хотят -дескать, давит оно всех! Да и Государь Московский не всем по душе… Бегут народы в степь…

– Знаешь что! – сказал дьяк Урусов.

 – Я так понимаю: бегут в степь от Москвы – пока Москва за спиною. И волю свою отстаивают, пока Москва им волю дает! А навалится какой супостат, так они про волю-то и не вспомнят – только живота да дыхания просить станут.

– Это верно, – согласился Ермак. – Верно.

– Я ведь – татарин! – сказал Урусов, – Я ведь – казанец! Должен вроде бы Москву ненавидеть. А я ей служу! И боле жизни службу свою почитаю. И как человек, которому уже седина в бороду ударила, могу всем ответить. Хорошо Москву хаять – пока Москва есть, а не станет ее, весь мир повалится! Это я, татарин казанский из рода хана Чета, говорю.

И к вере православной я не по понуждению пришел! А по размышлении здравом. Ты меня в монастырь семи годов привел, а я крестился – осьмнадцати! И никто меня не понуждал. И науке меня обучали в басурманском моем состоянии. Вот такой мой будет сказ. Не обессудь, Ермак Тимофеевич!

Долго молчали они. Ермак ничего на слова Урусова не возразил, не добавил. А только крякнул, поднимаясь:

– Стало быть, от пермской службы не отказываться?

– Стало быть, так!

– Ну ладно… – сказал, прощаясь, атаман, – Пока зову не было, чего нам поперед зову поспешать.

– Будет желание, будет и зов, – сказал Урусов. – Чего ответишь?

– Там видно будет, – сказал Ермак. – Была бы шея – хомут найдется. Прощай пока. Домашним кланяйся.

– Зашел бы, погостевал, – попросил Урусов. – Мы ведь тебе не чужие.

– Бог даст, на Рождество зайду. Ты бы к Алиму наведался, аль не по чину тебе теперь?

– Какие чины! Времени нет.

Как только роздых будет, всенепременно наведаюсь.

Ахнули писцы да дьяки, когда увидели, как нарочитый и прегордый дьяк Урусов атаману казачьему в пояс поклонился, до порога его провожая. Иные, кто помоложе, такое впервой видели, даже перьями скрипеть перестали.

– Кто это? – шептались они между собой.

– Ермак Тимофеев – нашему Урусову навроде отца названого.

– Вона… Татарин, что ли?

– А кто его разберет.