Атаман Ермак со товарищи

А зачем мне беломестным – я пашни не держу! Я человек вольный! В боярские дети выйдешь, говорят… А из меня боярин – как из хрена свечка… Не, батька, я с тобой пойду! И все наши с тобой пойдут! – сказал он, укладываясь на кошму и по-детски причмокивая губами. – Господи, батька Ермак Тимофеевич, – радость какая… Сколь мы с тобой похаживали, а ты пятнадцать годов мотался незнамо где, а я тут, в одиночестве. – Яков всхлипнул и захрапел.

Ермак вышел из землянки, которую отвели ему как атаману гостеприимные елецкие казаки.

Горели костры, и в прозрачном свете уже совсем по-весеннему теплой ночи хорошо виднелось собравшееся у костров воинство.

Народ в большинстве молодой, горластый. Пели песни, а кто-то и приплясывал, радуясь встрече, запамятовав, что пост не кончился. Сидели вперемежку москали, татары мещерские, татары елецкие, черкасы, казаки коренные… Но коренных было мало – совсем мало, – синие родовые архалуки их тонули в пестроте разномастных одежд, в основном взятых с бою. Только что архалуками да высокими шапками и тумаком отличались они от остальной вольницы.

Человек несведущий и не угадал бы их.

Отметил Ермак и еще одну грустную особенность – его соплеменники все больше пожилые. Два-три молодых лица, да и на тех какая-то, одному ему видимая, усталость…

«Уходит народ, – подумал Ермак. – Уходит, не выдержав тех испытаний, что обрушили на него последние триста лет. Нас у матери было пятеро – в живых остался я один – у меня – никого… В роде Ашина – Алим, кум московский, сказывал – он в роду – пятнадцатый ребенок.

А у него – трое сыновей и всего один внук – Якимка. Нужно возвращаться! Идти в свои старые юрты, поднимать будуны, ставить улусы и вежи, разводить табуны, отары. Чтобы вновь цвело Старое поле красотою своих сынов – казаков коренных, природных.

– Домой! – решил Ермак. – Домой! Туда, где кочует Качалинская станица, где ходят тучные отары и большие табуны… Домой! На Дон, на самое колено его, на Переволоку, в родовые степи!

Краденый табун

Весенним светом наливались дни, и душа рвалась на волю.

Туда, в степную ширь за рекою Сосною, где нет власти ни царской, ни боярской, ни денежной, а только ширь темно-синего неба, зеленые увалы в алых маковых реках, синева озерная; где реки текут медовые, а травы стоят шелковые… Много испытали казаки власти царской, много боярской, но пуще тех двух была власть денежная, и это они очень хорошо почувствовали в Ельце-городе.