Добрый убийца

В институте они «Мастера и Маргариту» читали, но содержание романа Проскурина слабо помнила.

Актриса сняла маленькую квартирку по объявлению за сто долларов в месяц и в шестнадцать часов явилась на репетицию. Репетировал Тулевич в помещении дворца культуры. Проскурина нашла режиссера на сцене, освещенной маленьким прожектором. Зал и все остальные пространства вокруг были погружены в непроницаемый мрак.

– Начнем с примерки твоего костюма. Кастровский пришел? – крикнул Тулевич в темноту.

Маленький худенький Кастровский, со спины смахивающий на двенадцатилетнего мальчугана, возник из черной тьмы с деревянным чемоданчиком в руках:

– Я здесь, Марк Захарович.

Тулевич оглядел малыша с высоты своего роста, перевел взгляд на Проскурину и сказал:

– Приступайте, родные мои. Время – деньги.

– Как вас зовут? – спросил Кастровский.

– Нателлой, – представилась актриса.

– А по отчеству? – поинтересовался художник.

– Владимировна, а зачем? – удивилась Нателла. В театре и престарелых актеров редко величали полным именем, а уж к молодым по имени-отчеству не обращались никогда.

– Очень приятно, Нателла Владимировна.

Раздевайтесь.

Проскурина непонимающе посмотрела на крошку Кастровского, затем на Тулевича. Режиссер сидел в кресле под прожектором и внимательно изучал текст, иногда что-то помечая фломастером.

– Как раздеваться? – растерянно переспросила актриса.

– Раздеваться – это значит снимать с себя одежду, – пояснил миниатюрный декоратор.

 – Не могу же я рисовать по вашему платью?

– Марк Захарович, тут нет гримерной? – обратилась Проскурина к режиссеру.

– Роднуша, гримерная имеется, но костюм вместе с художником мы будем создавать прямо на вас, и я хотел бы наблюдать этот процесс на сцене. Кастровский, родненький, покажите актрисе эскиз.

Кастровский снова растворился в темноте и через минуту явился с большим картоном в руках.

– Вот, пожалуйста, Нателла Владимировна, – сказал он и пристроил картон под свет прожектора.

Нателла взглянула на эскиз и ничего не поняла. На картоне изображалась женщина вся в звездах и полосках. На груди были нарисованы два огромных глаза с темными ресницами, а живот закрывало изображение черного кота.

– Это трико? – спросила Проскурина.

– Никакого трико, роднуша. Все это Кастровский изобразит прямо на вас. Поэтому и надо раздеться, – ответил Тулевич и опять углубился в свои записи.

Нателла разделась.