Воспоминания. Том 2. Московский университет. Земство и Московская дума

Я все побуждал его докончить это историческое произведение; но он говорил, что как то не пишется, хотя у него уже подобраны некоторые рифмы, которые он непременно вставит, а именно: медицинский и свинский, Анке и стклянки. Тогда я вспомнил свои прежние похождения по этой части, взялся пополнить пробелы. Исходя от придуманных им рифм, я написал остальное. Произведение вышло удачное и всех наших друзей насмешило не мало. Общий тон был хорошо поддержан; трудно было даже догадаться, что ода писана в две руки.

Ода на обед, данный ректору профессорами Московского университета

В дни верноподданных скандалов,

Когда пел оды Шевырев,

В честь тупоумных генералов

Давали много мы пиров.

Но ныне времена другие:

Стремясь к развитью своему,

Теперь покорствует Россия

Уже не силе, а уму.

Изобразит ли стих мой слабый,

Как старший университет

Однажды в честь беззубой бабы

Задал торжественный обед?

На пир сей истинно-московский

Стеклись друзья из всех углов:

Из синагоги Гивартовский,

Из океана Соколов[39 - Профессор сравнительной анатомии, вследствие массивности прозванный Левиафаном.

Враг независимости польской,

Сей препоясанный на брань,

Сей ярый патриот Никольский

Принес сюда свою гортань;

И вместе с ним, послушен гласу

Леонтьева, сюда пришел

Пеховский, воротясь из лясу,

Где он ваканции провел.

Тут был премудрый Калиновский,

Преподаватель для коров,

Сладкоглаголивый Лясковский,

Страдающий теченьем слов;

Мильгаузен, отец уступок,

Всем сердцем возлюбивший всех,

И все, что только есть поступок,

Уже считающий за грех;

И факультет тут медицинский

Весь в сборе, эка благодать!

Читатель просит рифмы: свинский

Ну нет, уж лучше промолчать!

Все дружно яства пожирали,

При громе Сакса скрипачей,

И длань игуменьи лизали

С приправой тостов и речей.

Вот Николай Богданыч Анке,

О чудо! встал и говорит;

Он знал лекарственные стклянки,

А также херес и лафит;

Но было вовсе не по нраву

Ему публично говорить,

И красноречия отраву

С трудом он силится испить.

За ним бесцветны, но приятны,

Потоки полились речей;

Давыдов, Лешков непонятный

И сам Полунин Алексей,

С дьячковским голосом и видом,

Поют игуменье хвалу.