Звезда над сердцем

Не авторы их пишут, а книги ищут, через кого прийти им в этот мир. Однажды меня пригласили выступить в Борисовской центральной районной библиотеке им. И. Х. Колодеева. Сначала – шумная и весёлая толпа детей (я же ещё и детский писатель). После – более сдержанная взрослая аудитория.

На второй встрече мне начали предлагать истории отцов и матерей, дедушек и бабушек. Читатели поведали о почти безнадёжном бое, который дали на берегах Березины курсанты Борисовского танкового училища. Также рассказали о гибели борисовского гетто, расстреле почти 9000 евреев, проведённом бургомистром Станкевичем.

О подвигах борисовских «праведников народов мира» и о жертве сестёр Аксельрод, о судьбе меламеда Лейбы Чернина и самоубийстве семьи Абрама Залманзона.

Сотрудники тут же познакомили меня с археографом краеведческого центра библиотеки Александром Анатольевичем Балябиным, который согласился передать необходимые материалы из архива.

Позвонил из Копыля мой соавтор Борис Николаевич Денисюк. Его архив пополнился новыми историями из деревень Свидичи, Слобода-Кучинка, и он призывал меня продолжить работу над серией.

А ещё на семейном вечере наша бабушка Александра Петровна Францева рассказала о футбольном матче 1946 года, который прошёл между военнопленными и охраной лагеря в Семилуках (Россия). Заведующая одной из минских библиотек поведала о судьбе своей родственницы, едва не погибшей от голода в военные годы. Мой письменный стол начал наполняться историями. Книга настойчиво рвалась к жизни. Значит, пришла её пора.

Истории борисовского гетто

Скрипач

Семья Абрама Залманзона – Абрам, Анна, Илья, Лев, Миша

(Борисов, 1941 г.)

Отец приходил с собраний поздно вечером, почти ночью. Молча садился на единственный в комнате табурет, обхватывал голову руками и сидел так, покачиваясь из стороны в сторону. Мать ставила перед ним жалкий ужин – тарелку с одной или двумя оставшимися картофелинами, тоненький, почти прозрачный ломтик хлеба.

– Что делать, что делать? – повторял отец, качаясь на табурете, пугая этим хриплым шёпотом своих и чужих детей.

Мать всхлипывала, вытирала глаза кончиком платка.

– Поешь, поешь, всё будет хорошо.

– Что делать, что делать? – хлипкий табурет издавал какой-то придушенный писк, казалось, он вот-вот развалится под долговязым телом отца, исхудавшего за считанные дни.

– Абрам, да сколько можно? – ворчал сапожник Яков, занявший со своей огромной семьёй другой угол комнаты.