Саркофаг. Чернобыльский разлом

Город давно обесточен, холодильники не работают, а мясо, масло, рыба и тому подобное были практически в каждом холодильнике. Продукты испортились, завелись какие-то мерзкие черви – и все это источало ту самую вонь.

– Ну что, чего ты там намерял? – поинтересовался капитан, когда мы, зажимая носы, вышли на улицу.

– Как ни странно, ничего страшного, – не без доли удивления ответил дозиметрист. – В квартирах уровень радиации гораздо ниже, чем на улице, причем даже в тех, где открыты окна. Это очень интересно, и я сегодня же доложу об этом специалистам из НИИ.

А теперь – к причалу! – заторопился он. – Там у меня самая интересная точка.

Как оказалось, причал чуть ли не в двух шагах. Но когда мы сделали эти шаги, стрелка дозиметра стремительно двинулась вправо.

– Назад! – воскликнул лейтенант.

– Две минуты, – попросил я. – Всего две. Сбегаю на пристань – и обратно. Всего один снимок.

– Валяй! – разрешил капитан. – Но только мигом, одна нога здесь, другая там. И наоборот.

У меня сто двадцать секунд, до причала тридцать метров, а я не могу сделать ни шага.

Время шло, а я стоял. Стоял и не мог проглотить застрявший в горле комок. Стыдно в этом признаться, но я ничего не мог с собой поделать. А виной тому красная детская коляска. Совсем маленькая, та, в которой ребят возят сидя.

Площадь перед причалом, обвалованные берега, дебаркадер с надписью «Припять» и в самом дальнем углу – крохотная детская коляска. Я представил, как торопились в день эвакуации люди, какая здесь была давка.

Кто-то тащит чемодан, кто-то узел с одеждой, а молодая мать захватила лишь самое дорогое – ребенка. Она никак не может скатить по сходням коляску, вещь-то нужная, ребенок уже подрос, на руках не натаскаешься. Но не пробиться! Тогда мать выхватывает ребенка, прижимает его к груди и вдавливается в толпу. А никому не нужная коляска катится в сторону.

Долго ей здесь стоять, очень долго… Вот ведь беда-то какая! Как больно она хлестнула по людям. Сорок пять тысяч жителей были эвакуированы из Припяти, люди уезжали, не взяв с собой самого необходимого, ведь им сказали, что они уезжают всего на три дня.

Многие остались без денег, без документов, без смены белья, без теплой одежды.

Три дня превратились сначала в три недели, потом в месяц и не исключено, что превратятся в годы. Но вот что характерно, никто не брюзжит, не ворчит, не закатывает истерик. Люди понимают, – случилась беда, и переносят ее достойно. Правда, не все.