Катастрофа: знать и помнить

Сюда, где с воем их настигла стая волчья,

Они в последний раз прокрались – оглянуть

Всю муку бытия, нелепо-жалкий путь К нелепо-дикому концу, – и жмутся молча, И только взор корит и требует: За что? – И то молчанье снесть лишь Бог великий в силах!..

И все мертво крутом, и только на стропилах Живой паук: он был, когда свершалось то, – Спроси, и проплывут перед тобой картины:

Набитый пухом из распоротой перины

Распоротый живот – и гвоздь в ноздре живой; С пробитым теменем повешенные люди:

Зарезанная мать, и с ней, к остылой груди Прильнувший губками, ребенок, – и другой,

Другой, разорванный с последним криком

«мама!»

И вот он – он глядит, недвижно, молча, прямо

В Мои глаза и ждет отчета от Меня…

И в муке скорчишься от повести паучьей,

Пронзит она твой мозг, и в душу, леденя, Войдет навеки Смерть… И, сытый пыткой жгучей,

Задушишь рвущийся из горла дикий вой

И выйдешь – и земля все та же, – не другая,

И солнце, как всегда, хохочет, изрыгая

Свое ненужное сиянье над землей…

И загляни ты в погреб ледяной,

Где весь табун, во тьме сырого свода, Позорил жен из твоего народа – По семеро, по семеро с одной.

И посмотри туда: за тою бочкой,

И здесь, и там, зарывшися в copy,

Смотрел отец на то, что было с дочкой,

И сын на мать, и братья на сестру,

И видели, выглядывая в щели,

Как корчились тела невест и жен,

И спорили враги, делясь, о теле,

Как делят хлеб, – и крикнуть не посмели,

И не сошли с ума, не поседели

И глаз себе не выкололи вон И за себя молили Адоная!

И если вновь от пыток и стыда

Из этих жертв опомнится иная –

Уж перед ней вся жизнь ее земная

Осквернена глубоко навсегда;

Но выползут мужья их понемногу – И в храм пойдут вознесть хваленья Богу И, если есть меж ними коганим,

Иной из них пойдет спросить раввина:

Достойно ли его святого чина.