Черный меч царя Кощея

А к чему я энто? Да кто ж меня, неопохмеленного, разберёт опосля вчерашнего-то…

– Бабоньки, дык в милицию доложить надо бы, а? Может, они ничё и не знают. Ну люблю я в отделение Никите Ивановичу заявления писать! Есть такой грех, прости господи…

– Да вон и сам участковый идёт! Сурьёзный какой… Видать, съел чего и животом теперича мается. Добежит до отделения, сердешный, али тут отмучается, под кустиком?

Я старался никого не слушать и ни на что не отвлекаться. Быть может, впервые за всё время моей службы в Лукошкине я вдруг понял, что столкнулся с превосходящими силами противника.

Причём настолько превосходящими, что если нас поставить в разные углы ринга – то не факт, что он вообще меня разглядит. По такой зверюге надо бы палить из крупнокалиберной гаубицы, а у меня всего личного оружия – планшетка на плече да царская сабля на стенке в комнате.

Я её, кстати, брал в руки пару раз. Неправильно взялся левой рукой за ножны, слишком близко к эфесу, ну и нехило порезал указательный палец.

Совсем не отрубил, уже спасибо…

Отделение во главе с Еремеевым встречало меня по команде «в ружьё». То есть все стрельцы собрались, готовы к походу, глаза горят, фитили дымятся, а длинноствольные пищали так и жаждут хоть в кого-нибудь пальнуть.

– Где Яга? – кротко спросил я.

– В нервах, – тихо ответил сотник.

Ясно, значит, опять мне огребать полной ложкой. А ведь вроде, когда уходил, бабка была в нормальном настроении…

– Ей там, в порубе, дьяк Груздев нагрубиянничал, – правильно растолковал мои сомнения командир стрелецкой стражи.

 – Уж не знаем, чего наплёл, а тока летела твоя бабушка от поруба ровно ошпаренная…

– Убью.

– Дак мы поспособствуем!

– Это была фигура речи, короткий эмоциональный всплеск, – скорбно вздохнул я. – Выведите его из поруба, дайте по шеям и гоните, чтоб духу этого либерала здесь не было!

– Рады стараться! – гаркнули стрельцы.

– Митя, проконтролируй.

На самом деле я зря прописал Филимона Митрофановича в либеральный лагерь.

Он у нас, конечно, вечный оппозиционер, но притом же ещё и убеждённый монархист. Его хлебом не корми, дай пострадать за царя и отечество. Просто милицию очень не любит. Хотя мы к нему – всей душой!

– Бабуль, – осторожно входя в сени, позвал я.

Тишина. Ни сопения, ни храпа, ни всхлипов. Я прошёл в горницу. Яга в самом простеньком сарафанчике, чёрном платочке на голове, стоя на коленях, истово молилась иконе Николы Можайского.