Лжедимитрий

Треня покачал головой. Русые кудри так и заходили ходенем.

– Как бы во рту у щуки и рука его не осталась, Юша!

– Чья?

– Да того, что в Кракове появился.

– Нет, Треня, не таков он человек.

– Да ты сам-от раскусил его добре?

– Не такой он человек, чтоб его раскусывать; а вижу я, что сам-от он раскусит, аки гнилой орех, Московское царство. Попомни меня.

– Каким же побытом ты на след-то его попал?

– А вот каким… Когда ушел это я из Москвы и сошел в Киев, нашел я там немало московских людей: одни сбежали еще при Иване Васильевиче от грозной его опричнины, других выгнала из родной земли годуновщина.

Толкался меж ними и неведомой инок молодой, именем Димитрий. У него на щеке бородавка, и оттого все так его и звали – «чернец Димитрий с бородавкой»… Держался он как-то ото всех поодаль: хорониться не хоронился, а все меж ними другими, словно какая пелена висела, и за пеленой той аки бы еще нечто неведомое таилося. И на лице его, и на очах его пелена сия виделась, словно бы в нем две души было и два человека в его теле обреталося: глянешь в очи ему – и видишь, что из оных, аки из кладезя глубокаго, другой человек смотрит, не тот, что с тобою разговаривает…

Отрепьев остановился и задумался.

Курчавая голова Трени тоже раздумчиво оперлась на руку…

Меня матушка плясамши родила,

Меня кстили во царевом кабаке,

А купали во зеленыим вине.

Отец крестный – целовальник молодой,

А мать крестна – Винокурова жена.

А поп-батька – со гудочнаго двора…

Песня переходила в хор, но один женский голос покрывал все.

– Ай да Дуня! – доносилось восклицание.

– Ты смотрел когда-нибудь в открытые мертвые очи? – продолжал Отрепьев, как бы не слыша пения.

– Как? – спросил Треня, не поднимая с руки головы и во что-то вслушиваясь.

– Когда у мертвеца еще не закрыты очи и он смотрит ими, а заглянешь в них и видишь бездну какую-то, и что в этой бездне – не угадаешь, не прочтешь; а есть что-то… Видал?

– Видывал.

– Так и у него, у Димитрия, есть что-то там в глубине кладезя очей… И чудом неким прозрел я в кладезь тот, прозрел не оком, но слухом моим. Единожды молился я во святых пещерах киевских. Тихо было в пещерах и суморочно. Чудилось мне – дыхание некое ходит по аеру-воздуху, тихое веяние крил некиих надо мною, и волосы мои аки живы, встают у корней своих – и трепет нападе на мя.