Золотошвейка

Хотелось ей на Петербург посмотреть.

Сдержала слово Полина, ушла в монастырь на сухие хлеба. Обняла Машу, молитву сотворила:

«Ты обо мне вспоминай, Машенька. Я за тебя бога просить буду».

Уговаривала её Маша остаться – напрасно. Собрала Полина кое-какие вещи, Сидора кучера велела довезти до Вырицы, там и след её простыл.

ГЛАВА 3

Отец Димитрий (в миру Михайло Иваныч) долго на чашку дул, чтобы чай немного поостыл. В монастыре-то любят чаи распивать, за чаем и разговор ладится. Чувствовал: не очень-то его встретили в Каменке.

Совсем для отца Димитрия стало неожиданным, что братец его Андрей старую веру принял, суровым стал, лишний раз не улыбнётся.

Сколько уже воды утекло с тех пор, как покинул Михайло Каменку! Эх, да что там. Всё здесь изменилось, другим стало каким-то, чужим, далёким. Тогда, ведь, деревенька совсем в запустенье пришла, а нынче её и не узнать. Вишь, Андрей-то как хозяйство поднял! Жаль только Фёдора (земля ему пухом), ветры в его голове гуляли, вот и сгубили парня.

Как наяву, отец Димитрий увидел лицо брата.

– А Полюшка где? – отец Димитрий пригубил горячий обжигающий напиток. – Неужто замуж вышла? Полина не из тех, кто в омут головой бросается.

Марфа Тихоновна скривилась:

– Оно и видно, отец Димитрий, что не из тех. Слишком норов у неё крутой, а мужички такового не выносят, им ласковые к сердцу ближе.

– На всё воля Божья. – Отец Димитрий поставил фарфоровую чашку на блюдце, отодвинул. – Слыхал я, что дружбу вы водите с неким отцом Григорием.

Что ж сегодня не позвали? Интересно бы побеседовать было.

– Вот Вам всё беседы, да беседы, а угощенье кто же пробовать будет? Кушайте, отец Димитрий: икорка, балычок, огурчики. Редкий гость, всё-таки. Заглядываете-то к нам не часто. Так, больше проездами бываете.

Марфа Тихоновна суетилась вокруг стола, как наседка. Румяная, розовощекая, с густыми чёрными волосами, она напоминала расписную палехскую барыню. Палех славился своими красавицами: что ни девка – загляденье, да, только, как товар.

Что внутри – поди догадайся; пальчиком поманит и готов.

– Кушайте, кушайте, родимый. Да я Вам сейчас холодца положу. Сама студила. Раньше этим Полина занималась, а теперь все хозяйство на мне. Ничего, справляюсь. Матрена, да Аграфена у меня в услуженьи. Шибко, правда, ленивы стали, под конец Полина-то перестала за ними приглядывать, совсем распустились.

Отец Димитрий погладил бороду, от угощенья отказался.

– Нельзя мне, матушка. Пост, ведь.