Золотошвейка

О том весь дом уже знал, только хозяевам всё одно – что Демьянинова стряпня, что Дарьина. Кроме Акулины и бабки Дарьи в доме много слуг обитало, Машенька их редко видела, они в пристрой почти не заходили, разве что полы вымыть, да и то, Фрося сама чаще справлялась.

Нравился Машеньке Петербург. Как только снег первый выпал, народ гулянья на окраине устраивал, в городки играл, в снежки. Строил горки и целые ледяные дворцы с мебелью и изразцами. Каток всегда переполнен был. Машенька с завистью смотрела за тем, как молодёжь резвилась (у самой-то коньков не было, а очень ей хотелось по льду Невы прокатиться).

Девушки румяные в пушистых шубках из горностая, парни веселые в тулупчиках и валенках так и норовят позабавиться.

Частенько мимо дворца на санях проезжала, заглядывалась на царские строения, восхищалась мастерством, однако тянуло её что-то к царским покоям, не могла Машенька понять что.

Посещала она храмы православные. Бог-то один, хотя батюшка и к староверью привержен. Приходила помолиться за покойного дядю Фёдора, да вспомнить отца Димитрия – дядю Михайло Иваныча.

Из всех икон выбрала Казанскую Богоматерь, становилась на колени и молитву шептала. И казалось Машеньке, будто Богоматерь понимает её, на молитвы отвечает и успокаивает.

«Не бойся, Машенька. Все хорошо будет, только ты веруй. С верою Я к тебе ближе».

Всматривалась в лик Богородицы, в Её добрые всепроникающие глаза, и казалось ей, что плачет святая.

А ещё подходила к Пантелеймону – целителю, потоки голубого света лились от лика целителя, и Машеньке становилось теплее на душе.

Отец Серафим заметил постоянную прихожанку с васильковыми глазами, разговоры с нею вёл, рассказывал о других святых, которые когда-то пострадали за веру. Машенька слушала, а у самой слёзы из глаз лились.

– Откуда ты такая взялась?

– Из Каменки я. Это под Новгородом. Знаете?

– Нет, дитя. Ты часто сюда заглядываешь.

– А можно я на звонницу подымусь, послушаю, как колокола плачут.

– Они не плачут.

Они поют, дитя. Да, поют. Звонарь наш Володимир знает своё дело. Государыня Елисавета Петровна сюда иногда хаживала, молилась и плакала.

– Государыня плакала?

Отец Серафим перекрестился:

– Даже сильным мира сего ничего человеческое не чуждо.

Со звонницы Петербург, как на ладони, виден. У Машеньки едва голова не закружилась от такой высоты.

– Не бойся.

Володимир худой черноволосый парень ловко верёвки в обе руки взял и начал звонить.