Агония, 88

Рекс был разбит, его душевные травмы брали верх над его рассудком.

Был ли это сон? Или сном было это его состояние, а те картинки, что рисовало его сознание, пока он в беспамятстве перемещался по кораблю, были реальностью? Что если в этом поганом, прогнившем и разбомбленном мире, на этой суровой и мертвой советской земле все поменялось? Что, если законы физики, логики, здравого смысла и ума больше не действовали на него? Рекс думал больше о том, что именно из того, что он видел, и что он чувствовал было реальностью.

И никак не находил ответа. Медленно поднялся с места, где сидел, и понял, что он находится на самом главном посту «Академика Туполева» – около штурвалов управления. Его окружали промерзшие приборы со стеклянными кружками над циферблатами, картины и квадратные иллюминаторы, в которые вместо моря, как было положено кораблю, было видно лишь зеленеющий мох, серые холодные камни и не заходящее уже который день над горизонтом солнце. И дымку. Ту бесконечную дымку, что делала свет от негреющей звезды, настолько же неприятным, насколько и тусклым. Медленно выдохнув, Рекс посмотрел на свои руки. Задубевшие и уже побледневшие пальцы были сжаты в кулаки. При том он не помнил, чтобы его мозг отдавал команду конечностям.

В одном из кулаков что-то мешалось. И Монро равнодушно поставил на бортик иллюминатора красную деревянную пешку.

– Для чего я тебе?.. – прошептал Рекс, опустив взгляд. – Сошел ли я с ума? Было ли все это лишь бреднями? Но ты не ответишь мне…

Он обращался к кораблю.

К огромной и величественной научно-исследовательской махине «Академик Туполев», в чреве которой был зажат со всех сторон. Зажат промерзшими стенами, и рамками собственного разума. Но как бы Монро не думал о том, как бы не пытался понять, где здесь выход, и как, в конце-то концов, он перемещается по этому исполинскому кораблю-призраку, он не мог сделать выводов. Для него все это было продолжением тех страшных бредней, лишь небольшим перерывом в них. И самое удивительное то, что те щипки, ту боль, которую Монро причинял себе физически в моменты этих раздумий, он прекрасно чувствовал. Чувствовал и то, что он был еще жив. Телесно. Но вот был ли он жив морально? Тяготы потрясений, ярчайшие вспышки, то и дело проскальзывающие перед глазами и не отличающиеся по отчетливости с замаранным туманом солнцем.