Агония, 88

Высадка на Гуадалканале, Соломоновы и Маршалловы острова… Потом Нормандия. Во время войны он видел всяких людей. Видел тех, кто напитался пропагандой и отправлялся добровольцем, но увидев фронт вопил о возвращении. Видел и тех, кто был призван без личных эмоций ко врагу, но в ходе боев переполнился лютой ненавистью. Одни хотели смерти всем своим врагам, другие понимали, что эти враги – обычные люди, за которыми стоят политики, и по большому счету солдатам между собой было нечего делить. Отец видел много, и многое мне рассказал… А твой? – вдруг наклонился он к Саманте, ощущая, как она слушает его, почти не дыша.

 – Ты ведь говорила, что он работал на русскую разведку.

– Не всегда… – разминая ноющие виски, проговорила она, выдохнув. – Он начал в Финскую войну, получил два ранения и был комиссован. Но вернулся в строй, когда началось наступление на Ржев. Он прошел всю войну, получил еще два ранения, и дошел до Берлина. Ну, а после войны, решил, что необходим в НКВД.

– Так значит, наши отцы – хорошие солдаты?

– Солдаты, сражавшиеся за мир.

 – поправила она его. И вдруг грустно, но звонко усмехнулась. – …Я не представляю, что бы он сказал мне сейчас, узнав, что мы сделали с нашим миром…

– Разве это сделали мы?

– Мы промолчали, Джейк. – мотнула она головой. – …мы промолчали…

На мгновение воцарилась почти гробовая тишина. Лишь звук того, как ноги Сэм в чулках переступали по скользкому бетонному полу напоминали о том, что они не были в черном зловонном вакууме, а все еще тащились по длинному и широкому коридору на встречу к поверхности.

И вдруг, тихо и чисто, как с новокупленной граммофонной пластинки, зазвучал голос Саманты. И по черноте ядерного бомбоубежища понеслись напевные русские стихи:

«Я убит подо Ржевом, В безымянном болоте, В пятой роте, на левом, При жестоком налете…»

Стихи оборвались и Джейк услышал душераздирающий, но скомканный всхлип. Соленая и жаркая капля, прокатившаяся по запятнанному кровью лицу Сэм, сорвалась с ее подбородка и разбилась об пальцы в чулках.

В ее груди было дикое и необузданное чувство обиды, словно в сердце сидел тупой и широкий нож, разделяющий сердце. У нее не осталось никого, кроме Джейка. А у Джейка не осталось никого, кроме нее… И эта пустота, эта чернота, и смердящая смертью и трупами дрянь вокруг, что называется бункером… Этот поганый звон в голове! Пунктирный тоскливый звук, который разъедает сознание.

У Джейка в висках стучала кровь.