Серебряный бумеранг

– Фриц, это ты? – взволнованно и радостно спросила женщина, чьи полные белые колени смутно угадывались в густых вечерних сумерках. – Ты немного выпил, дорогой? Ты с гостем приехал? Тогда проходите в дом сами…. Мне нужно переодеться, я то думала, что ты, дорогой, вернёшься один…

Шатаясь и усиленно поддерживая друг друга, Денис и Гарик выбрались из машины, и, одарив мордатого шофёра щедрыми чаевыми, направились к гостеприимно распахнутой калитке.

– Чёрные дразнящие глаза, в упор смотрящие на меня.

Гибкий тонкий стан – на фоне белоснежного заброшенного пляжа…, – громко и душевно выводил Третьяков. – Эдит, моя яркая звезда! Угадай, кого я привёз к тебе, девочка?

Эдит выглядела просто бесподобно: рыжая грива, ниспадающая до самой попы, длинное чёрное японское кимоно, расшитое разноцветными жар-птицами. У крыльца коттеджа они немного поорали нестройным хором: о верной дружбе, о незабываемых временах юности, о сказочных далёких краях, расположенных где-то там, в немыслимой дали…

Вошли в дом, громко хлопнула одна дверь, потом – вторая, отделяющая основное помещение от небольшой, метров в семь квадратных, тесной прихожей.

«Прямо как в русской деревне, самые натуральные сени», – машинально отметил Денис. – «Не удивлюсь, если Гарик сам и спроектировал данное строение».

В холле – в семирожковой люстре – тускло горела единственная лампочка, зато расставленных по всем углам и поверхностям подсвечников – с зажженными толстыми свечами – насчитывалось полтора десятка.

Светло было в комнате: по центру – большой полукруглый камин, сложенный из зеленоватых ребристых камней, справа располагалась аккуратная кухонька, слева – столовая с овальным обеденным столом и десятком деревянных массивных стульев, обитых красной и бордовой кожей.

Эдит, демонстративно приложив палец к губам, достала из кармана кимоно плоскую чёрную коробочку с узким экраном посередине. Внимательно всмотрелась:

– Всё нормально. Можно спокойно и вдумчиво поговорить.

Тут уже обнялись по-настоящему, сбросили верхнюю уличную одёжку, скупыми слезами, что называется, плотно переплелись…

– А дети? – немного осмотревшись, спросил Денис.

– Дочка, – Третьяков с гордостью кивнул на висевший над обеденным столом поясной портрет – полтора метра на метр. На холсте был изображён натуральный ангел: в пышных кружевах и мелких тёмно-рыжих кудряшках, со щербатой широкой улыбкой, возрастом – года в два с половиной, не старше.