Тысяча осеней Якоба де Зута

По синей глазури неба чертят крючконосые чайки и костлявые коршуны.

…«И сказал: Моисей! Моисей! Он сказал: вот я!»

– Я старался, искал другую, но… – Огава морщится. – Большие трудности.

Якоб еле сдерживается, чтобы не расхохотаться по-детски.

– Я понимаю.

– И вдруг сегодня ваш сундук я находить Адам Смит. Очень удивительно, и сказать откровенно, господин де Зут, я хотел бы купить или взять в аренду…

В саду по ту сторону улицы надрываются цикады.

– Адам Смит не продается и не сдается в аренду, – говорит голландец, – но я буду рад одолжить вам книгу, господин Огава.

Весьма рад… И держите ее у себя, сколько вам будет угодно…

IV. Возле нужника при Садовом доме на Дэдзиме

Перед завтраком 29 июля 1799 г.

Якоб де Зут, выйдя из жужжащей мухами тьмы, видит, как приставленного к нему переводчика Хандзабуро допрашивают два инспектора.

– Небось, прикажут мальчишке в твоем ночном горшке копаться, чтоб узнать, чем ты срешь. – Младший писарь Понке Ауэханд возникает словно из ниоткуда.

 – Я три дня назад замучил-таки своего первого соглядатая, он безвременно почил, а мне из Гильдии переводчиков прислали вот эту подставку для шляп. – Ауэханд кивает на долговязого юнца у себя за спиной. – Китибэй по имени, но я его Лишаем прозвал, так он ко мне прилип. Ну ничего, я его изведу! Мы с Гроте поспорили на десять гульденов, что я к ноябрю с пятью пронырами разделаюсь. Ты как, еще не завтракал?

Инспекторы заметили Китибэя и подзывают его к себе.

– Как раз собирался, – говорит Якоб, вытирая руки.

– Идем, пока еще не все работяги тебе в кофе нассали.

Вдвоем они проходят по Длинной улице. У обочины пасутся две беременные оленихи.

– Хорошая отбивная, – замечает Ауэханд. – К рождественскому обеду.

Доктор Маринус и раб Игнаций поливают грядки с дынями.

– Сегодня опять пекло, доктор, – говорит Ауэханд через забор.

Маринус не удостаивает его взглядом, хотя наверняка слышал.

– Со своими учениками он вполне любезен, – сообщает Ауэханд. – И со своим красавчиком-индусом, и когда Хеммей валялся при смерти, он был просто воплощенная доброта, мне ван Клеф рассказывал.

А когда его ученые друзья притаскивают ему какой-нибудь редкий сорняк или дохлую морскую звезду, только что хвостом не виляет. Почему же с нами он такое Лихо Одноглазое? В Батавии даже французский консул – не кто-нибудь, а французский консул! – называл его «un buffalo insufferable»[2 - «Невыносимый буйвол» (фр.).].

В горле Ауэханда словно что-то скрипит.