Аквитанская львица

 – Разве могут какие-то «пуатевинские мерзавцы» заставить меня ехать куда-то? Конечно, нет. Все, что меня беспокоит, – это ваша чистая душа. Я никогда себе не прощу, если позволю дьяволу-искусителю наложить на нее тень. А вы, как я полагаю, уже близки к этому.

– Чтобы вы ни говорили, я распущу эту банду и возьму заложников! – отвернувшись к темному окну, бросил юный король. – Они поплатятся за свое предательство!

– Конечно, за предательство надо платить. На какой ценой? Стены Пуатье дрогнули от ударов ваших машин, и ворота открылись.

Это хорошо. Банду заговорщиков и впрямь стоит распустить – на будущее будет наука. Но при чем тут дети этих людей? Ведь мы же не варвары, Людовик. И вы, король Франции, не хищный император древнего Рима, где человеческие жизни ничего не стоили. Где людей бросали львам на корм. И христиан – в первую очередь. А ведь вы хотите сделать то же самое с юными и ни в чем не повинными христианами. Так справедливо ли это? А если кто-то из них умрет в заточении, подумайте, на кого ляжет этот грех?

– На их отцов, – в голосе юного короля уже не было первоначальной твердости и бескомпромиссности.

Он всегда прислушивался к аббату Сугерию и целиком уважал его мнение. – Нечего было злоумышлять против своего короля.

– Хотите карать отцов – так карайте их. Но не детей. Этот грех ляжет на вас. Но готовы ли вы взвалить его на свои плечи? Но даже если вам безразлична чужая жизнь, подумайте о другом. Погибнет заложник, что скажут о вас? До самых последних дней, Людовик, вас будут называть убийцей.

И с этим пятном вы сойдете в могилу. Стоит ли это того?

– Но я уже так повелел, Сугерий…

– Мы не варвары, государь, – голос священника зазвучал тверже. – Мы христиане! Как вы думаете, во время Страшного суда что будет тяжелее на весах Господа, ваше высокомерие или человеческие жизни? Ответьте сами на этот вопрос! Прислушайтесь к своему сердцу! Отмените последнее наказание, и они, ваши нынешние враги, запомнят этот королевский дар на всю оставшуюся жизнь.

И ваше сердце будет спокойно, поверьте мне, мой государь.

Людовик обернулся к Сугерию – в глазах юноши, в неярком освещении жаркого каминного огня едва заметно блестели слезы. Аббат улыбнулся: мальчик, которого он знал прежде, возвращался в этот мир…

Утром, когда срок исполнения королевского указа истек, в дворцовое окно выглянул не Людовик, а аббат Сугерий.

– Горожане Пуатье! – откашлявшись, громко выкрикнул он.