Лаба, Улла и Нева

Даже днем, заходя в эти пустые комнаты, можно было ощутить чье-то присутствие. Дом жил долгую жизнь и хотел делиться историями о людях, с которыми ему пришлось столкнуться. Казалось, их легкие тени и нежный шелест наполняли воздух. Ночь вдыхала жизнь в эти создания.

Моя спальня была последней по коридору. Двадцать метров пугающего до дрожи коридора. «Я справлюсь», – говорил я себе и делал первый шаг. «Мужчины не боятся», – и делал следующий. Добравшись до кровати, я быстро раздевался и юркал в холодную постель[4 - Даже в солнечную погоду ленинградский воздух был пропитан влагой, и к вечеру все постельное белье отсыревало.

]. Кто-то, невидимый, лежащий в постели, сдвигался к стене, освобождая мне место. «Это наш», – беззвучно говорил он. Теперь я был неуязвим. Тишина и свежий воздух делали свое дело – я мгновенно засыпал.

Просыпался я от того, что в глаза светило солнце. С обоев на меня смотрели сотни дружелюбных собак-космонавтов[5 - Обоями в той комнате были неразрезанные листы бумажной упаковки сигарет «Лайка».

]. «Привет», – говорил я им, потягиваясь и тут же прячась под одеяло. Там было тепло и уютно, а в комнате все еще стоял утренний холод. Требовалось несколько минут внутренней борьбы, чтобы решиться встать.

Выданное мне ночью разрешение закончилось. В пустых спальнях снова что-то начинало шебуршиться, поэтому я их почти пробегал. Лишь спускаясь по лестнице, я замедлял шаг. Да, я знал, что Они сзади, знал, что я не решусь обернуться, но и совсем уж трусом в Их глазах выглядеть не хотелось.

Заветная входная дверь. Стоило приоткрыть ее, и на тебя обрушивалась волна тепла и запаха свежих пирогов. За столом бабушка и родители. «А вот и наша соня. Мойся и садись завтракать. Самовар остывает».

Большое чаепитие

Дом на Вишневской даже после смерти моей прабабушки Пелагеи жил по заведенным ею обычаям. Когда там собиралась вся семья, устраивалось Большое чаепитие. Приготовления к нему начинались рано утром. Пока мы, дети, видели седьмой сон в своих кроватях на мансарде, внизу на кухне подходило тесто.

Этим занималась бабушка Шура. Знание дореволюционных кулинарных секретов плюс десятилетия практики превратили ее стряпню в произведение искусства. Мама все мое детство потратила на безуспешные попытки повторить Шурины блины: тонкие, как бумага, желтые, как дыня, и удивительно вкусные.

Но вершиной мастерства Александры были ватрушки. К тому времени, как мы вставали, они уже были готовы и остывали на противне.