Добрый царь Ашока. Жизнь по заветам Будды

«Ну, что ты скажешь об этом?» – спросил его смотритель рынка. «Как много здесь вещей, которые мне не нужны», – ответил мудрец.

В городке меня считали то ли безумцем, то ли просветленным, а кое-кто поговаривал, что я бежавший преступник; они допытывались, из какой я касты, но я отвечал, что не принадлежу ни к одной из них. Это больше всего удивляло бесхитростных горожан, но они удивились бы еще больше, если бы узнали, что я отказался от высшей касты и вообще не признаю каст. О, нет, я отказался от этого не из-за любви к людям, а как раз наоборот – из ненависти! Какой смысл делить род людской на касты, когда все люди одинаковы плохи.

Горькие мысли целиком поглотили меня, я упивался своим добровольным затворничеством, но временами я почувствовал свое одиночество, более того, отчужденность от мира людей. Есть разница между одиночеством и отчуждением: если ты один в мире, тебе принадлежит весь мир; но если ты отчужден от мира, он существует не для тебя, – ты лишен всего того, что в нем есть.

Ну, и пусть я чужой для этого мира, думалось мне.

Что в нем хорошего: в мире безраздельно господствует зло и не совершается ничего поистине доброго… Вот когда случилась история с двумя собаками, ради которой я начал свой рассказ. Прости, что тебе пришлось выслушать такое длинное предисловие…

В горах зимы очень холодные: бывает, что выпадает снег и не тает по два-три дня, а вода, оставленная вечером в кувшине, к утру покрывается коркой льда. Мне было трудно привыкнуть к этой ужасной стуже, но в тот год, о котором я рассказываю, мороз стоял просто невыносимый – видимо, холод человеческих душ, много лет остужавший мироздание, вернулся на землю; снег лежал две недели.

У меня кончились припасы, пришлось спуститься в нижний город на базар. Купив тощую ощипанную курицу, лепешек, козьего сыра и мешочек проса, я быстро взбирался по узкой дороге, стремясь скорее попасть к теплому очагу. Вдруг, откуда ни возьмись, ко мне привязалась собака – огромный пес, но ужасно худой, кожа да кости.

Он дрожал всем телом, еле передвигал лапы, но упорно шел за мной. Я хотел его прогнать, но духу не хватило: было понятно, что бедняга на краю гибели. Так мы пришли домой, здесь я сварил обед, поел сам и покормил собаку; она улеглась у огня и заснула.

В ту же ночь я пожалел, что взял ее: она не давала мне спать, скулила и лаяла во сне, вспоминая, видимо, свое тяжелое прошлое и своих обидчиков. На следующий день я пошел с собакой в город, пытаясь найти ее хозяина.