Мир тесен. Короткие истории из длинной жизни

И провидчески отмеченная известность Валентина померкла в ослепительных лучах Многотысячелетней Истории Народа Божия!

А однажды, в конце какого-то далекого, незабываемого лета, среди бела дня пошел сильный дождь, сначала с грозой, а потом – с солнечными лучами сквозь дождевые облака и хрустальные струи. И, глядя в окна второго этажа на эту красоту, мы вдруг заметили, что огромная одичавшая и невероятно разросшаяся груша, ровесница нашего коммунального рая, росшая во дворе и покрывавшая своими ветвями даже часть кровли старинной постройки, усыпана плодами, которых из-за буйной листвы до дождя не было видно.

Мы вышли во двор и полезли на дерево. Высоко. И стали рвать пусть мелкие, но уже спелые и довольно сладкие груши.

И в этот момент из дома, словно евангельский Лазарь из пещеры, стали выходить не только Йоня с Перхайзей и Мишей, но даже такие древние и дотоле тихие жильцы и жилицы нашей двухэтажки, о существовании которых мы и не подозревали. Они шли под грушу с мисочками и кастрюлечками: собрать плодов с двухсотлетнего древа, кои мы радостно бросали им вниз…

Вечером на кухне в Малом Ивановском запахло грушевым компотом.

Как говорят, «ничто не предвещало».

Но вскоре в нашем коммунальном раю случился катаклизм…

* * *

Собственно, я и не сомневался, что мы с Гоголем пересекались не только в снах.

В 1975 году мой однокурсник в цирковом училище Владик Антонов женился на нашей юной библиотекарше, которая заочно училась на театроведческом в ГИТИСе.

Это она, Катя Чистова, в своей курсовой про спектакль «Разгром» в Маяковке, смущенная близостью букв «ж» и «д» на клавиатуре пишущей машинки, напечатала всюду «Ждигарханян», а потом замазывала буквы белой краской и во всем объемном тексте исправляла одну и ту же ошибку.

Свадьба была пышной, насколько пышным был весь этот старинный дом – огромная коммунальная квартира, окруженная сразу тремя арбатскими улицами: Сивцевым Вражком, улицей Фурманова, с которой заходили в дом, и улицей Мясковского – с парадным входом, который почти никогда не открывали.

На свадьбе я прославился тем, что меня захотел убить какой-то перепивший знакомый молодоженов, а еще тем, что среди ночи разбудил маму Владика, заснувшую в изнеможении на сундуке, – только лишь для того, чтобы спросить, удобно ли ей спится.

Там, в огромной комнате, бывшем зимнем саду, под стеклянным плафоном вместо потолка прошла вся моя московская молодость.