Иск Истории

Аби дейм гриеб шлист цу ди тиер,

Лейгт мин ойф им дейм шверн штейн.

Алес зейн мир фулэ шулем,

Вифл дойрес зей зэнэн гивейн,

Фаршвинден зэнэн зей нор азой ви а хулэм,

Сэ ништу кейнер фун зейр гибейн.

Азой штарбн райх ин урэмс

Ун азой верт фун зей а соф,

Ун ойф зэйре олтэ квурэмс

Ваксэн найе дойрэс соф.

Найе дойрэс, найе дойрэс,

Найер гевир, а найе елт,

Найе дойрес, найе ацугес,

Найе цорес, а найе велт.

В эту песню вкладывается весь мой опыт через многие десятилетия жизни, начатый строкой из Екклесиаста «Суета сует – все суета».

Забудь поколение, что было раньше,

Где каждый думал лишь о себе,

Как только дверь замыкает яму,

Кладут на нее тяжелый камень.

Все это мы видим,

полные покоя и умиротворения,

Сколько было поколений.

Исчезли они. Как сон

И костей от них не осталось.

И так умирают богатый и бедный,

Таков их конец.

И на старых их могилах

Вырастают новые поколения.

Новые поколения, новые поколения,

Новый богач, новое общество,

Новые поколения, новые представления,

Новые беды, новый мир.

Андрей все еще рисует Ван-Гога в образе Христа, мать его перечитывает лоскуток письма от отца, пришедший из Сибири, шевелящейся миллионами обреченных в мертвых лежбищах ГУЛага. В безмолвном уголке моей памяти заложен запрет: не упоминать имени Сталина. Но я не по годам хитер. Вокруг того безмолвного уголка крутится услышанное мной выражение, ставшее панацеей на всю жизнь: «Кладбища полны людьми, без которых мир не мог обойтись».

Сквозь это выражение, как через перевернутый бинокль, я буду с удивлением глядеть на таких маленьких, таких беснующихся в горе, плачущих по умершему тирану людей, тайно испытывая радость вырвавшейся из его когтей жизни.

Сидя рядом с Андреем и его матерью, я в который раз листаю книгу Ренана, ибо пользоваться ею можно, не выходя из дома ее владельцев, Андреевых теток, совсем стареньких аккуратных русских интеллигенток.

Ренан ведь тоже порвал с церковью, видит в Иисусе живую личность, гениального еврейского проповедника.

И все же Ренан – это как прививка в нужное время, спасающая, как от кори или скарлатины, от злостного яда изучаемых нами в школе французских просветителей – Гольбаха, Гельвеция и иже с ними во главе с Вольтером, стрелявших из мощных «атеистически-материалистических» пушек по воробьиному племени евреев. Воробьев, суетливых, вездесущих, клюющих чужие крохи, в окружающем меня не только простонародье и называют «жидами».