Победа в лабораторных условиях

Маме он об этом так и не рассказал. Не то что боялся её гнева, просто не хотелось. Нечего ей было ещё и из-за такого переживать. Она и без того стала в последнее время совсем худая, бледная, маленькая.

Её мужчина, которого Генрих ни разу не видел, не был с ней добр. И из-за этого хотелось его вымочить в морильном растворе целиком.

– Он любит меня, он ласковый, – как-то обронила мама. – Звал к себе жить. Нас вдвоём. У него дом большой, тёплый, ковры на полу, служанка. Пойдём?

– Больно надо, – огрызнулся Генрих.

 – Я вырасту – у нас не хуже дом будет. С двумя служанками.

Его начинало трясти изнутри, когда он думал о том, что мама может настоять, но она не стала. Один раз вернулась домой с корзиной всякой еды: и ветчины, и сыра, и хлеба, и масла. Генрих сглотнул, чувствуя, как сжимается желудок. А потом он поднял глаза и увидел у мамы на лице ссадину и наливающийся вокруг неё синяк.

Мама вымученно улыбнулась:

– Это нестрашно. Я сама виновата.

И Генрих сбежал, хотя был уже поздний вечер.

Попал в снегопад. Потянуло к школе, к фонтану, и он сел на холодный бортик, обхватил себя руками за плечи и осознал, что у него зубы стучат.

Он просто не мог понять этого. Зачем она так? Зачем ей? Ради корзинки этой…

«Куска не возьму», – подумал он зло. Толстый ломоть ветчины в промасленной бумаге привиделся как наяву, но Генрих точно знал, что устоит, даже придя домой, промокший насквозь. Ветчину они с мамой позволить себе не могли. Но они не голодали в последние недели.

Лишние пятьдесят кредитов почти каждый день – это были большие деньги. Их хватало на уголь, на хлеб, изредка – на мясо.

Ну и плевать.

Если бы только он вырос побыстрее! Генрих не сомневался – он что-нибудь придумает, как только станет чуть старше. Только бы она не ходила к таким… доброхотам с корзинами.

Было тошно, тянуло реветь, но Генрих сдерживался – большой уже. Вдруг рядом послышались шаги, скрипел снег под тяжёлыми ботинками. Из снегопада появился дядька Ратмир, бородатый хуже, чем раньше, в большой войлочной шапке с длинными ушами и в стёганой куртке.

Он сел рядом на бортик, подумал, расстегнул куртку и накинул её Генриху на плечи, оставаясь только в шерстяном свитере. Куртка оказалась тяжёлой, пахла табаком, спиртом и чем-то ещё химическим, едким. И под ней стало очень тепло.

– Дурак я, малец, – заговорил дядька Ратмир после долгой паузы, порылся в карманах штанов, вытащил пакетик табака, бумагу и быстро свернул самокрутку.