Паргелий

Проснувшиеся и повскакавшие с коек грачи толпились в труселях у дверей. Молодые перешептывались, толкались, старались выпихнуть друг друга на центряк. Громко гыгыкали, если из коридора доносились характерный звук от столкновения тела с телом и отборная матерщина высоким слогом. День обещал быть насыщенным.

Казалось, никто не стоял даром. Все вокруг суетилось, гремело, трещало, перетаскивалось, вздыбливалось и матюкалось. Параллельно с производством дополнительных якорей, с устройством на бэтээре буксировочных петель, с погрузкой оборудования, талей, тросов набиралась «коммандос».

Седых как знамя мелькал в белом халате среди темных роб, камуфляжей и раздавал указания. Редко он так светился. Пирцент следовал за ним по пятам уже не в своем имперском мундире бирюзово-серого цвета, а в натовской армейке с огроменным магнумом 44-го калибра в поясной кобуре. Качака стоял на вышке, облокотившись на перила, и всевидящим оком обозревал «курятник».

Жорик закреплял тросы на бэтээре и ощущал себя заключенным, а отцов-командиров ассоциировал с надзирателями.

С каждым днем ему все меньше нравился «цирк на дроте». Он уже мечтал о тех временах, когда шатался с Пачей по помойкам, выискивая хлам и дребедень, когда был напарником, пусть временами и отмычкой, а не протоплазмой, не рожей, не мясом, не грачом, и далеким от харассмента. Все чаще поглядывал на карцер, и смутные мысли приобретали очертания.

Во время обеденного перерыва он подошел к карцеру, тихонько стукнул берцем по железной двери.

– Че надо? – послышался недовольный голос.

– Это я, Пахло, – глядя в сторону, прошептал Жорик.

Послышался шорох одежды, затем шаги по металлу.

– Чего тебе? Узнал насчет меня?

– Нет пока, – шептал Жорик, привалившись к двери, с беспечным видом потягивая сигарету. – Помнишь, ты говорил, ну… о побеге?

– И чего?

– Ну… это, у тебя есть план?

– Пошел к черту. Передай Качаке, что я раскаиваюсь. Скажи, что готов искупить вину.

– Да нет, ты меня это… неправильно понял.

Я хочу…

– Эй! – раздался громкий голос со стороны главного корпуса. – Жорик, ходи сюда!

Жорик вздрогнул, обернулся. Кто-то в курилке махал ему рукой.

– Пожрать принеси! – донеслось из-за железной двери вслед удаляющемуся Жорику.

В курилке, где на лавочках расселись грачи, привалившись плечом к столбу, вальяжно стоял Пистон, сунув руку в карман брюк, смолил папиросу, щурился от дыма и смотрел на шагающего через двор парня.