Паргелий

– Ты че возле карцера отираешься? – спросил он, когда Жорик приблизился.

– Так, ниче, – ответил Жорик с хрипотцой в голосе, глядя в сторону, – он пожрать просил, я ему сказал, чтобы отвалил.

– Ты простыл?

Жорик откашлялся: – Есть чутка.

– Ты к Пахло не липни, падла он приличная. Свяжешься с таким – потом пожалеешь. Я таких знаю. Класть он хотел на всех, только свою шкуру бережет, подзуживает, а потом пользуется.

– Да я не липну, он это… пожрать…

– В общем, я сказал, а ты думай.

У тебя башка для этого есть.

При этих словах Пистон внимательно посмотрел на парня, словно бы убеждаясь, что есть.

– Понял, – сказал Жорик своим обычным голосом, спохватился, кашлянул и прохрипел, – я пойду, это… дела у меня.

Он зашел в главный корпус и прямиком в столовку напомнить Черпаку об аресте.

Больше в этот день приближаться к карцеру Жорик не решился. К вечеру площадка с истоптанной землей, с обрубками арматуры, с кусками уголка, с огарками электродов, с глубокими бороздами от тележек опустела.

Подойти, не привлекая внимания, к аресту было невозможно.

На следующий день, ранним утром рабочая бригада под руководством Качаки на бэтээре выдвинулась к атомному танку. Нагруженный плугами – якорями, тросами, лебедками, талями транспортер казался барахолкой на колесах.

Примерно в час по полудню, на ходу накидывая китель, из корпуса торопливо вышел Седых, за ним поспевал Пирцент. Их лица были сосредоточенно-серьезными.

У входа их ждал «батон» с работающим двигателем. Машина резво выкатила за ворота, едва те открылись.

К вечеру, когда все вернулись, стало известно, что исследовательский танк сдернули, наконец-то, с аномалии. На радостях руководство устроило праздник. Он был первым и последним на памяти Жорика. Качака выставил на раздаче в столовке канистру спирта и распорядился кормить мясо до отвала.

Седых ходил среди пьяных грачей, потирал руки, лыбился закрытым ртом, блестящими глазками стрелял по сторонам и был похож на кощея.

То одного, то другого хлопал по спине, дергал острым подбородком, говорил: «А, брат? Какое дело сделали? А? Сдернули мы его все же. Сдернули!».

А на следующий день исчез старик. Озверевший Качака носился по базе, таскал на допросы с пристрастием всех, кто мог быть к этому причастным. База притихла в предчувствии беды, попряталась по кубрикам и молилась.