«Моя сербская любовь». Рассказы о любви и о войне

Помню, как один серьезный человек, военный, подсказал мне, что нельзя считать Рэмбо героем, потому что бросаться на пули глупо и пользы в успехе военной операции это не приносит.

«Ненужные жертвы», – сказал он.

Но Ратко ответил мне на эти недоумения по-своему.

– Были ситуации, – сказал он, – которые анализу и выдержке не подчинялись. Некогда было думать, сметут тебя или нет, когда в ближнем бою ты валился в чужой окоп и не знал, кто там ждет тебя. Все говорят на быстром сербском языке – и православные сербы, и хорваты, и боснийцы-мусульмане; все кричат, громко и испуганно: «Стой.

Стрелять буду!» или: «Не стреляй. Я свой», или: «Не стреляй. Сдаюсь!».

В начале войны все противники воевали одним и тем же оружием, бывшим на вооружении Югословенской Армии, одеты были в одинаковую военную форму. Они все были просто югославы. Завод оружия для оснащения армии Югославии находился в Хорватии. Склады с военной техникой и снарядами были расположены по всей территории Боснии, «Калашников» – на вооружении у каждой стороны.

Уже позднее, разделившись на враждующие стороны, солдаты стали нашивать отличительные знаки или перевязывать петлицы одинакового цвета ленточками, чтобы знать, кто свой, а кто чужой.

В его команде воевали бойцы, с которыми он знаком был еще со школьной скамьи. Уходили на войну, как призывники и как добровольцы, – все из одной местности, из одной деревни или города. Так и держались вместе. Действительно, как кулак.

* * *

В начале войны, в 1992 году, сербы придвинули фронт к хорватским позициям.

Стояла задача – подготовить наступательный плацдарм на город Купрес.

Под звуки приближающейся сербской канонады хорватское войско отступало вглубь своих позиций.

«Деревня, которую мы должны были занять, – вспоминал Ратко, – почти опустела. Ни жителей, ни солдат. За Купрес воевали и хорваты, и боснийцы-мусульмане, и каждый оставленный ими дом таил опасность. Шаг за шагом мы проверяли каждый двор, каждую постройку…

Отряд распался на несколько групп.

Время поджимало. К утру плацдарм должен был быть подготовлен.

Дверь того дома я выбил ногой – не знал, что шел на вооруженного до зубов солдата. Ворвался я, как зверь, не думая об опасности. Глаза горят, голова на все стороны вращается, руки автомат сжимают до ломоты, на лбу черная повязка. Думал, нет уже никого в доме. “Сдавайся, кто есть…” – кричу на всякий случай. И вдруг слышу истошное: “Сдаюсь, продаюсь, пощадите!”.