«Моя сербская любовь». Рассказы о любви и о войне

Увидев меня, перепуганный солдат бросил оружие и забился под кровать. Животный ужас охватил его нутро. А около кровати у него пулемет стоит и гранаты вокруг разбросаны. Но напугался он не моего оружия, а гнева и огня, пламенеющего в глазах. Просто я глазами его высверлил.

По законам войны я должен был убить его, в доме он был один. Кричал он истерически. Убить такого солдатика было для меня невозможным. Надо было, конечно, довести его до лагеря пленных и сдать. Но все во мне перемешалось – желание отомстить за забитых молотками детей и стариков и жалость перед его страхом и беспомощными криками “Пощадите!.

Ужасающие картины “выжженной земли” уже не так пугали, как в первые недели войны, но злоба и вражда не утихали. Я сам кипел, и ненависть огненная пылала во мне. Сколько погибло моих товарищей из бригады. Я сам развозил их в гробах матерям. Не дай Бог никому переживать такое горе. А скольких смертельно раненых бойцов из моей бригады надо было вытянуть на себе с поля боя, чтобы не оставлять врагу.

Один раз я пришел в свой дом после боя и вся одежда моя была в крови. Мать несколько часов руками отстирывала эти страшные пятна, но невыносимый запах человеческой крови стоял в доме три дня – и никакое время не может ее “смыть”.

Да, убивать всегда страшно. Но я не нападал. Я защищал. И в этом моя правда.

С каждым днем войны солдатских слез становилось все меньше и меньше, хотя сердце все равно сжималось от жалости, потому что было человеческим».

Он ненадолго замолчал.

«Этого хорватского бойца из Купреса я запомню надолго, – рассказ продолжался.

“Сдаюсь! Продаюсь!” – долго вопил солдатик.

Но не тронул я его.

На дворе была посевная. А коней у сербских крестьян почти всех хорваты истребили. Да и сеять-то некому было, вместе с лошадьми все их хозяева полегли – кто без головы, кто с ножом в спине, кто с пулей в сердце…

Нашел я в соседнем дворе конскую сбрую, одел ее на бойца – бывшего молодца, соху привязал.

И “поскакал” он на поле.

А что? Кони ведь без штанов землю пашут.

Пропахал он так километров пять.

– Кричи по-лошадиному, – плетка уже на спине…

– И-и-и-го-го, – лошадино-человеческое ржанье разверзло воздух.

– Громче!

“Лучше, думаю, тебе в упряжке быть, чем в могиле оказаться”.

“Голая лошадь” с перепугу скачет как умеет.