Русский Париж

Семен успокаивал ее, целуя в руку, в острое плечо: «В русском клубе, Анночка, такие дискуссии! Все спорят: кому мир достанется – Евразии или Америке?»

Игорь сжался, подобрался, как зверь перед прыжком. Спину выпрямил, выгнул. Глазами стрелял. Ложку в руке зажал. Каша, селедка. Репчатый лук Аля кольцами нарезала. Угощенье на славу. О, где ты, жареное на вертеле мясо аргентинских притонов, приморских таверн.

Семен вошел, опахивая всех сыростью, запахом тополиных почек – шел дождь.

– Так мокро, господа! Прямо питерская погодка! – Увидел за столом гостя, осекся, вспыхнул, как юноша.

 – Здравствуйте, с кем имею честь?

Игорь встал, поклонился. Даже каблуками щелкнул, по-военному.

– Игорь Конев.

– Семен Гордон.

Аля видела, как закусила губу мать. Отец ее никогда не ревновал, ни к одному ее мужчине. У нее в России, в Берлине и в Праге были романы, и, как Анна ни скрывала их от дочери, дочь – догадывалась. Владимир Иртеньев и князь Волконский в Москве. Михаил Волобуев в Коктебеле.

Николай Крюковский в Петербурге. Андрей Быковский в Берлине. Гиацинт Бачурин и Берт Блюм в Праге. А поэт Эрих Мария Рейнеке, восторженный немец? А Глеб Погосян? А Розовский? А Букман? Юноши и старики. Князья и мужики. Стихоплеты и офицеры. Аля закрыла глаза. Стыд не дым, глаза не выест. Мама, мама, да ведь ты поэт, а поэт – он что? Он – свободен! Ветер!

И в любви – свободен.

Отец всегда это понимал. Все прощал. «Я бы не стерпела», – подумала Аля.

– Что тут у вас? – Семен потер ладони, шумно сел к столу.

 – О, селедочка! Аничка, неужели у нас нету выпить, ну хоть по чуть-чуть!

– Ничего, – отрезала Анна. – Если б было, я бы подала.

– А где Чекрыгины?

– Спят. Поздно уже.

– Мама, вы в Москве в это время никогда не спали! Вы всегда в двенадцать ночи или стихи писали, или гостей встречали!

Аля тут же пожалела, что сказала это. Лицо Анны сделалось жестким, бешеным, белым.

– Александра. Пошла вон.

– Мама, простите! – Аля уже плакала.

 – Куда я пойду? Чекрыгиных разбужу! Разве только на балкон! Он обвалится, он же такой маленький! А на улице – ливень!

Дождь хлестал по крыше. В комнате стоял шум, будто бы они все куда-то ехали в огромной, старой, тряской машине по булыжной мостовой.

Семен сжал руки над тарелкой овсянки и нервно хрустнул пальцами.

– Господа, о, господа! Ну что вы! А давайте в карты поиграем!

– В карты, в карты! – Аля хлюпнула носом, вытерла пятерней мокрое лицо.