Русский Париж

Хор пел светло, громко, ярко: «Исайя, ликуй!» Над Ольгой и Кабесоном держали золоченые венцы две послушницы русского подворья в Сент-Женевьев-де-Буа. Послушница вытягивала руки, поднималась на цыпочки, держа венец над головой высокой, длинношеей Ольги. Та, что над кургузым, лилипутьим Пако венец держала – наоборот, приседала.

*

Сжать голову обеими руками. Руки холодные, и лбу прохладно.

Горячей голове потребна прохлада. И – молитва.

Молиться она не умеет. Все эти походы в русский храм на улице Дарю – гиль.

Нет! Не так! Бог – везде!

В цветке; в корзинке со снедью; в теплых ботах Алички; в небесном взгляде Ники. В дожде, поющем в водосточной трубе. В дыме ее папиросы.

Да, это не Христос. Язычество это. Пантеизм? Романтика?

Господи, дай мне Себя. Себя яви, Господи!

Чем больше просит – тем более не приходит. Ну и пусть.

Анна наклонилась над тетрадкой. По столу разбросаны бумаги, бумаги. Рукописи. Ее каракули. Никому не нужные.

Все это после ее смерти сожгут в печке! Ее рукописями – печь растопят!

Ну и что, будет людям тепло.

Искривила губы. Зеркало, овал на столе в исцарапанной раме, с потертой амальгамой, лицо отразило: птичий клюв, впалые щеки. Старая седая сова. Женская жизнь кончена! Кому понравится мегера! Измочаленная; измученная.

В насмешке над собой, в ухмылке – зубы себе показала. Проблеснули. Еще жемчуг из волжских перловиц. Еще бешеный свет в глазах-виноградинах.

Не ври себе. Уже ничего не еще. Уже – все.

Схватила ручку. Ткнула в чернильницу перо. Чернила расплескала. Испятнала десть бумаги. Скорей. Скорей. Писала в задыханье, будто бежала на пожар, на колокол набатный.

Ах, Боже мой, Боже мой, Боже,

я в платье блестящем – змея.

Как мы с побирушкой похожи:

она побирушка – и я.

Швыряют богатые дядьки

смешную, слепую деньгу…

Ах, длинное, с блестками, платье!

Сегодня же в печке сожгу…

Куда там! Где б ты ни скиталась,

ни жарилась, страшный каштан,

ни плакалась: милость и жалость!.

Париж, Вавилон, Юкатан… —

одна работенка: улыбка,

как у ребятенка, чиста —

и – ярость, и – бешенство скрипки,

и – танец живой живота…

Сопят толстобрылые морды.

И пар – из пастей всех мастей.

А мой позвоночник, что хорда,

румянец – ну как у детей!

…в гримерке – раскрашена краской,

как терем на рю-авеню…

Моя нынче куплена ласка.

Я ночь подарила Огню.