Нуманция

В палатке она не дала ему и рта раскрыть, спросила вдруг:

– Вы правда заставите меня убить своего ребёнка?

Он нахмурился вдруг, спросил:

– Ты что, уже беременна?

– Не знаю… нет, наверное… – Она задрожала ресницами.

– Где ты нахваталась этого? С этими девками, крутишься с проститутками, словно одна из них… Я же запретил, по-моему, нормальным языком, и ты сама сказала, что всё поняла… Что мне делать?.. Приказать тебя выпороть? – Она замотала головой, закусывая губу. – А что сделать?

– Вы не понимаете… Вы на целый день уходите, у вас работа, какие-то занятия, что-то вы делаете там, вы не сидите тут, а я должна целый день с утра до вечера быть одна, я ничего не делаю, никого не вижу, ни с кем не общаюсь, я должна мучиться от безделья, что ли?

Он перебил:

– А чем ты в доме своего отца занималась? И скучно тебе не было?

Она оторопела от вопроса и заговорила негромко, отвечая на вопрос этот растерянно, не замечая подвоха:

– Я читала, ходила в гости, ко мне приходили в гости, я следила за розовым кустом в саду… Училась… Я общалась с людьми…

– Одним? – перебил он её.

– Что?

– Я спрашиваю, ты следила за одним розовым кустом?

– Да… Садовник мне больше не позволял…

– Ха-ха-ха-ха-ха! – он засмеялся вдруг, качнувшись на пятках, а Ацилия нахмурилась – для неё тогда это было важно, она сама поливала его, обрезала… – Проклятье! Кого я у себя пригрел? Один розовый куст! А у тебя там не было одной овечки или одного оливкового дерева?.. Сумасшествие! – он усмехнулся, стёр выступившие от смеха слёзы.

 – Патриции… Богатеи, нахлебники, привыкшие загребать жар чужими руками… Вы проводите жизнь в безделье, в то время, как другие кладут головы, проливают кровь, свою и чужую, завоёвывают вам новые земли, золото и рабов… Получая за это смешные гроши!..

– Но вы же военный!

– А по своей ли воле? Ты знаешь? – Он качнулся вперёд, в упор глядя ей в лицо, прямо в глаза.

– Нет, не знаю. Но, если вам не нравится – бросьте и уйдите… Займитесь другим, тем, чем нравится.

Он усмехнулся, поймал её за руку, ещё ближе притягивая к себе, спросил:

– А тебе нравится быть моей рабыней, быть моей наложницей? Возьми и уйди! Получится? Сможешь?

Она промолчала, и он отпустил её, отошёл в сторону, уперев руки в пояс, стоял, опустив голову. Ацилия спросила вдруг:

– Так, выходит, вы – такой же раб, как и я? – Он резко обернулся, сверкнув тёмными глазами, а она не дала ему и слова молвить.