Не уклоняюсь!

И приезжал же сюда… Нет, не может он предать! Не может! Не той он породы, не той закваски, чтобы сдать так просто, чтоб на такую подлость пойти… Что же, ложью все его заявления были? Нет, не может быть… Значит, есть причины… Значит… Да ничего это не значит!

– Петрович, но надо же делать что-то… Но не дураки же мы, не кутята слепые, чтобы топили нас! Неужели так и проглотим опять?..

– Наше дело, Митрич, приказы выполнять, – ответил Трифонов, шнурок какой-то в руках комкая нервно.

– А если приказы..?

– А разве не выполняли и таких.

.?

– Но сколько же можно?! Да каких пор какие-то сволочи меня, боевого генерала, будут козлом отпущения делать и палачом собственных солдат?!

– Митрич, ты из армии увольняться не собираешься?

Булыгин опустил голову. Прав, тысячу раз был прав Витька Трифонов. Пока он в системе, будут его использовать… А не быть в этой системе он не может. Права не имеет уйти из неё. Потому что, даже безумный приказ выполняя, он, дело своё зная и долг помня, солдат своих беречь будет, насколько это будет возможно, угрём выворачиваться станет, чтобы как можно больше из них живыми домой пришли.

А другой на его место придёт и ради лишнего ордена, ради удовлетворения амбиций своих будет этих солдат, тот же приказ выполняя, под огонь гнать, нисколько не печалясь, сколько из них живыми останется, и головы своей не утруждая тем, как потери минимизировать… Разве не знал он в прошлый штурм Грозного, что преступно было пацанов необстрелянных в эту бойню посылать? Знал. И приказ исполнял. А другой кто, его же исполняя, втрое больше людей положил бы там… И что же лучше? Не мараться исполнением таких приказов и представить это другим или всё-таки исполнять, на своём (немалом всё-таки) уровне стараясь исправить то, что ещё возможно? Где больше чести? Для себя решил этот вопрос Георгий Дмитриевич: если хоть несколько жизней удалось сберечь ему, значит, не зря тянет он лямку, ломая себя и за голову хватаясь от идущих сверху безрассудных приказов…

– Давай выпьем, – хмуро предложил он Трифонову, доставая флягу, куда загодя перелил коньяк.

 – Тошно что-то…

– Наливай, – кивнул начштаба умной, всё понимающей головой. – За тех, кого уже с нами нет, за тех, кто ещё в строю, за нас…

– За всех офицеров и солдат, которые долгу и чести не изменяли, несмотря ни на что, за всех верных! – добавил Булыгин, поднимаясь грузно.

От выпитого коньяка размяк несколько комок нервов, внутри собравшийся, и даже висок долбить перестало почти.