Зимняя корона

 Руан, Нормандия, февраль 1157 года

Алиенора вернулась в свои покои из туалетной комнаты, где ее стошнило уже в третий раз за утро. Желудок крутило так, словно она уже вышла в море, а не пережидала непогоду перед отплытием в Англию.

Генрих посмотрел на нее с хищным интересом.

– Тебе нездоровится, или есть другая причина?

Она прополоскала рот имбирным чаем, который приготовила Марчиза от тошноты.

– Полагаю, что я снова жду ребенка. – При этих словах ее затошнило от надежды и страха. Она не смела улыбаться, потому что дети – дело серьезное, и ей не хотелось, чтобы Господь счел ее легкомысленной.

– Прекрасная новость! – Генрих привлек ее в объятия. – Побольше отдыхай и будь осторожна, – заботливо произнес он, поглаживая ее лоб кончиком пальца. – Пусть обо всем позаботятся другие. – Он взглянул на ее дам, которые упаковывали дорожные сундуки для возвращения в Англию.

– Об этом не беспокойся. – Алиенора подавила поднявшееся раздражение.

Будь на то воля Генриха, он заточил бы ее в дворцовых покоях, предоставив возможность лишь вышивать, заниматься детьми и время от времени писать ничего не значащие письма церковным сановникам, поддерживая и развивая дипломатические отношения.

Маленький Генрих подбежал к отцу и обхватил его ноги руками. Король подхватил его и подбросил на ходу, от чего мальчик восторженно завизжал.

– Какой ты у меня прекрасный, храбрый маленький рыцарь, – сказал король. – Будь хорошим мальчиком, слушайся маму, а я пока займусь делами в Нормандии, встречусь с французским королем.

Договорились?

От взгляда, который он бросил на Алиенору, она едва не охнула от подступившего чувства вины и беспокойства, – Генрих так и не простил ей смерть Гильома. Король потребовал никогда не говорить об этом, но к чему слова, если все можно сказать взглядом?

– Папа! – Джеффри, внебрачный сын Генриха, ворвался в комнату, держа в одной руке игрушечный меч, а в другой – небольшой щит с двумя золотыми львами на красном фоне.

Алиенора старалась сохранять бесстрастное выражение лица, пока Генрих смеялся и гладил мальчика по голове.

Каждый раз, увидев Джеффри, Алиенора вспоминала Гильома и знала, что Генрих тоже замечает их сходство. И если для нее присутствие Джеффри растравляло старую рану, то Генриху служило радостью и утешением – как будто этот мальчик действительно становился воскресшим Гильомом. Возможно, особую привязанность к бастарду король выказывал и в память о его матери, но об этом Алиенора задумываться не желала.