Архистратиг Михаил

Но я еще раз запрещаю вам бить его, сначала я должен поговорить с ним.

Лесник ушел, ворча на то, что ему приходится откладывать в долгий ящик наказание, заслуженное «проклятым парнем». Между тем отец Валентин, оставшись один, вскрыл письмо, полученное им от графа, и прочел следующее:

Ваше высокопреподобие! Пропажа нашлась, и высказанное мною подозрение оказалось необоснованным. Что же касается поведения Вашего протеже, то вместо того, чтобы защищаться и разъяснить всю эту историю, он повел себя, словно бешеный, и осмелился даже открыто напасть на меня.

Обо всем этом Вы осведомлены через Вольфрама и, конечно, поймете, что теперь я уже никак не могу пойти навстречу Вашим желаниям. Этот грубый, придурковатый парень, полный необузданной дикости, всецело принадлежит той сфере, для которой он был предназначен с самого начала и в которой он только и мыслим. Вольфрам – как раз тот человек, который может сдержать его, и парень останется под его надзором. Воспитывать такие натуры – напрасный труд, и я уверен, что после всего происшедшего Вы согласитесь со мною.

Михаил,

    граф Штейнрюк.

Священник скорбно опустил листок.

– И ни слова сожаления о несправедливом обвинении, только осуждение и презрение. И это – кровь от его крови!..

– Ваше высокопреподобие! – послышалось у двери.

Отец Валентин вздрогнул, и вздох облегчения вырвался из его груди.

– Михаил! Наконец-то! Слава Богу!

– Я думал… вы меня… прогоните, – тихо сказал Михаил.

– Сначала я должен выслушать тебя. Но что ж ты стоишь у порога? Войди же!

Юноша медленно подошел ближе. На нем был все тот же праздничный костюм, что и в тот роковой день, но, видимо, выдержавший за последние дни бурю и непогоду.

– Я очень тревожился за тебя, – с упреком сказал отец Валентин. – В течение двух суток о тебе не было никаких известий. Где ты пропадал?

– В лесу.

– А где ты проводил ночи?

– В пустых пастушьих хижинах наверху.

– В бурю и холод? Почему ты не вернулся домой?

– Лесник стал бы бить меня, я знаю, но теперь я больше не позволю себя бить. Я хотел избавить и его, и себя от того, что произошло бы из-за этого!

Он отвечал каким-то беззвучным голосом, но это уже не было прежнее равнодушие. Во всем существе Михаила чувствовалось что-то новое, мрачное, что не вязалось с его прежними манерами.

Священник с изумлением посмотрел на него.