Наука, любовь и наши Отечества

Наконец сообщили, что, получив команду совершить посадку, успешно прошел участок торможения в плотных слоях атмосферы, полностью погасил первую космическую скорость. Но уже на высоте семи километров от Земли не раскрылся основной купол парашюта (перекручены стропы). Скорость приземления оказалась смертельной. Хотя на теле, как говорят, никаких синяков и царапин. Видать, лопнуло что-то внутри. Что – не говорят. Похоронят у Кремлевской стены.

По радио цитируют слова американского космонавта Бернана: «За космос будем платить не только деньгами, но и жизнями».

Мы с Иво, да и не только мы, все вокруг, ужасно расстроены этим. Однако живем дальше. И я радуюсь красивой открытке от Любы и Карела. Поздравляют с защитой и с наступающими майскими праздниками, «которые у наших народов общие…»

В Чехословакии – перемены. Всем, кто пожелает, выдают загранпаспорта. «Люди едут смотреть на Запад, восторгаются магазинами, качеством товара и не хотят видеть другой стороны капитализма – безработицы, социальной неуверенности.

Однако всё это пройдет. К СССР, к русским всегда будут относиться с братской любовью». Так пишет Карел.

«Руде право» стало интересно читать.

Я закружилась со всеми «защитными» и, главное, послезащитными делами (уйму разных бумажек пришлось оформлять) и не сразу заметила на своем столе изящную вазочку с ландышами. Это серб, очень симпатичный и скромный зав. лабораторией в Нови-Садовском институте приходил сказать, что уезжает. Ему очень понравилась защита, и он обязательно пригласит меня приехать к ним в Нови-Сад.

Через пару лет я убедилась, что это не было просто любезностью.

Сосед разрядился

Вечерело. От Пахры в открытое окно веял бархатный, пахнущий черемухой ветерок. Соловьиные трели и ор лягушачий слышались. И вдруг: бац! дзынь! И вслед за тем истошный крик и мат. Орал громадина-мужик, директор опытной станции нашего института. Он здесь в командировке. «Волгу» свою поставил на ночь под самыми окнами общежития, чтоб надежней было. А в нее кто-то запульнул письменным прибором – тяжелым, из камня.

Зачем? Откуда? Впрочем, могло быть лишь из двух окон, соседского, где живет длинноногий и длиннолицый, с тяжелой квадратной челюстью волевого человека, немолодой уже аспирант Гена, и нашего. К нам прибежали в первую очередь. Иво сидел писал, я готовила ужин, Лены дома не было. «Кто, если не вы?!» – орали и директор, и шофер его, хотя сами видели, что не мы. Соседская-то дверь закрыта! Но Гена там. Еще минуту назад мы его слышали.