Мы остались молодыми…

О том, что прежде, чем прыгать надо ещё долететь, пересечь линию фронта, избежать рыщущие ночные истребители «мессершмитты», найти «конверт» из костров не было произнесено ни слова – наверное, это считалось несущественным, простым делом. Мне почему-то в тот момент, именно, это казалось самым главным, самым важным, а прыжок – это раз чихнуть.

В дверцах «Дугласа» я оглянулся назад: полковник поднял руки над головой, сжал ладони в символическом рукопожатии и помахал ими в прощальном привете. Весь день меня провожали – такая уж получилась счастливая солдатская планида – сначала на «точках», а теперь на аэродроме.

«Дуглас» набирает высоту

Солнце почти село за горизонт. Над полем аэродрома стелилась слабая вечерняя дымка. В стороне Москвы поднимались аэростаты воздушного заграждения, похожие на серые туши африканских слонов с торчащими в стороны большими ушами – стабилизаторами.

Борттехник втащил трап-стремянку и захлопнул дверь. Двигатели заревели в полную мощь.

«Дуглас» приспособили для дальних полётов. Всю внутреннюю декоративную обшивку и полы содрали для облегчения веса. Кресла для пассажиров тоже выкинули. Ничего «лишнего» не оставили. В крылья самолёта вмонтировали дополнительные баки с горючим, внутри исполинскими рёбрами торчат дюралевые шпангоуты фюзеляжа. Впечатление такое, как будто залез в большую металлическую бочку.

В прямоугольном иллюминаторе быстро бежала назад земля, трава сливалась в сплошные зелёные полосы. Трясло словно в кузове грузовой машины на просёлочной дороге.

Ещё один-два подскока – и самолёт оторвался от взлётной дорожки и начал медленно набирать высоту. Загружен он был до предела. Тряска мгновенно прекратилась, воздушный корабль плыл в своей стихии.

Никакого прощального круга над аэродромом, как рассказывал весёлый сержант, он не делал, маршрут был далёким, и самолёт сразу взял намеченный курс. На высоте стало светлее, над темнеющими в ночи силуэтами домов и затемнёнными куполами церквей видно множество аэростатов, привязанных стальной паутинкой тросов к земле.

Москву с января сорок второго года фашистам бомбить почти не удавалось.

«… Москва, как много в этом звуке

для сердца русского слилось,

как много в нём отозвалось…»

О том, что могу не вернуться, не думалось, об этом было подумано в начале войны, когда было страшно трудно. Сейчас уже теплилась маленькая надежда на возвращение, маленькая, но теплилась.