Добро пожаловать в ад

Ирэн по ходу сорвала горсть почти черных, пузатых ягод и затолкала мне в рот.

– Тебе здесь нравится? – шепнула она и вдохнув полной грудью, окинула взглядом отягощенный фруктами пышный сад.

Я плевался во все стороны косточками и не смог дать на этот вопрос развернутый ответ. Ирэн первая поднялась на скрипучий балкончик, доски которого прогибались под ее ногами, не без труда открыла ржавый амбарный замок, перекошенную дверь, и вошла внутрь.

Щелкнул включатель. Немощная лампочка под низким потолком загорелась желтым подвальным светом.

Из распахнутого окна выскочил черный кот с белым воротничком, ловко запрыгнул на перила, а с них – уже не спеша, с полным достоинством – перешел на ветку персика.

Стараясь не задерживаться на балкончике, который держал меня на пределе возможностей, я зашел в нашу с Ирэн комнату, в наше тайное место, в нашу схоронку, как говорили в старину. Это был умеренно уютный курятник с большой двуспальной кроватью (Ирэн неисправима! Знала, куда привести!), сколоченной из брусков и вагонки, с платяным шкафом, обклеенным вырезками из старых журналов, с трюмо, зеркало которого было затуманено временем и решительно ничего не отражало, с колченогими, стоящими враскаряку, стульями, на которые вряд ли бы рискнула сесть даже кошка, да маленьким черно-белым телевизором, накрытым куском желтой скатерти.

Увидев кровать, я почувствовал себя самолетом, который с аварийным запасом топлива летит над мягким, широким, прохладно-чистым аэродромом. Сил хватило лишь на то, чтобы скинуть туфли (выпустить шасси), прижать руки к груди (выпустить закрылки) и рухнуть на кровать спиной (совершить посадку).

Возможно, я еще совершал какие-то движения и даже отвечал на вопросы Ирэн, но моя память, устроенная очень рационально, весь этот мусор напрочь вытряхнула из головы.

… Еще до пробуждения я чувствовал, как ноет и горит моя несчастная рука. Открыв глаза, я некоторое время лежал неподвижно, глядя на ножку шкафа, на которой, намотавшись воротником, спала кошка. По щеке и руке скользил прохладный сквознячок; он играл дырявым тюлем, который напоминал фату, и мне казалось, что в изголовье окна, в тихой задумчивости и смеренной покорности, стоит невеста.

Я перевернулся на спину, приподнял голову и посмотрел на руку. Бинт, пропитанный кровью, засох, покрылся шершавой коричневой коркой. На коже вокруг него проступили малиновые пятна, и хотя я ничего не соображал в медицине, эти пятна не вселили мне надежду на скорое выздоровление.