Моя любовь взорвется в полдень

Этот трогательно-домашний вид мертвого соседа вдруг вызвал во мне приступ удушливой жалости.

– Как же это? – едва произнес я и только сейчас увидел, что на кухне, кроме мужчины в темном свитере, присутствуют еще двое незнакомцев. Один из них что-то стоя писал, склонившись над подоконником, а другой укладывал в потертый кожаный кейс пинцет, ножницы и полиэтиленовые мешочки.

– Вы знаете этого человека? – спросил меня мужчина в свитере.

– Да, это мой сосед сверху. Петрович…

– А фамилия?

– Не знаю. Имени тоже не знаю.

В подъезде его все называли по отчеству. Петрович, Петрович… А как же это случилось? Чем это его?

– Как он оказался в вашей квартире? – последовал новый вопрос.

– Я его пригласил, – ответил я вяло и рассеянно, не сводя взгляда с распростертого на полу тела. – Пообедать и выпить…

– В котором часу?

– В пять. В пять с минутами.

– Вы пили вместе с ним?

– Нет, я пригласил его и сразу же ушел на работу.

– И когда вы появились на работе?

– Около шести… Да, пожалуй, без четверти шесть.

Мужчины переглянулись. Я понял, что невольно назвал какое-то особенное время, имеющее здесь большое значение.

– Кто-нибудь может подтвердить, что вы были на работе без четверти шесть? – спросил меня тот мужчина, который складывал инструменты в кейс.

– Да, может. Мой сотрудник Никулин Иван.

На минуту воцарилась тишина. Мужчина в свитере, шлепая по мокрой циновке, ходил по кухне от балконной двери к холодильнику и обратно.

– Это пуля? – спросил я.

Мужчина в свитере вскинул голову, задумчиво посмотрел на меня, затем подошел к мойке, на дне которой осталось всего две или три невымытые тарелки, повернул лицо к балконной двери, прищурил один глаз, будто целясь, да еще приставил ребро ладони к переносице.

– Да, – наконец, ответил он. – Это пуля. От снайперской винтовки. И стреляли, по всей видимости, вот с того здания.

Он кивнул на недостроенную "Магнолию". Я проследил за его взглядом, со смешенным чувством посмотрел на серые стены будущей гостиницы, затем, будто сопровождая летящую пулю, перевел взгляд на мойку.

Какая нелепость! Какая страшная ошибка! "Магнолия"! Проклятая "Магнолия"! Всё началось с нее!

Я почувствовал такую слабость, что едва устоял на ногах. Схватившись за косяк, я прижался раскаленным лбом к дверному рифленому стеклу. Черный, черный день! Мне страшно. Мне страшно думать, дышать, смотреть…

– Были ли у этого… Петровича враги? – спросил меня кто-то.

Я продолжал бодать прохладное стекло.