Ермак. Том I

Литовскому послу надоело слушать, и мысли его были о другом. Повелено ему было добиться военной тяжбы между султаном и московским царем, чтобы отвлечь русских от литовских рубежей. Он думал, как лучше и осторожнее об этом сказать хункеру.

И вдруг наступило затишье. Повелитель правоверных поднял руку, и все придворные неслышно, пятясь, удалились из оранжевого зала. В нем остались только визирь да посол литовский. Посол переглянулся с турским вельможей, и оба поняли друг друга. Однако визирь не осмелился еще начать разговор со «средоточием вселенной», так как по его глазам догадывался, что тот еще не насладился беседой о науках и искусствах, еще не до конца поразил своей мудростью и ученостью пришельца с Запада.

– А где фряжский художник? – спросил вдруг султан визиря. – Пусть будет здесь и покажет нам свое мастерство!

Визирь троекратно хлопнул в ладоши, и в дверь неслышным шагом вошел тонкий юноша с длинным лицом, обрамленным пышными каштановыми волосами. Он держал перед собой картину.

– Приблизься и покажи, что сделал ты! – благосклонно приказал хункер.

Визирь глазами дал понять послу: пусть и гость с Запада любуется искусством придворного художника.

Когда картину повернули к солнечному сиянию, литовского посла потрясли сочные яркие краски и рубиновая кровь, потоки которой стекали с отрубленной и водруженной на кол головы казненного. Искусник нарисовал публичную казнь, какую можно было часто видеть на улицах Стамбула. На полотне эта казнь изображалась с чудовищной подробностью.

– Здесь, здесь! – показал он перстом на рваные кровоточащие шейные вены. – Неверно тут! Не может так лежать мускул, после того как его поразит острый меч!

Селим помолчал и затем сурово взглянул на художника.

– Не вижу совершенства, нет мастерства! Я научу тебя и покажу, что я прав! – выкрикнул он, хотя художник стоял бледный – ни жив ни мертв – и ни словом не обмолвился.

Посла потрясла страшная простота решения хункера. Не успел он опомниться, как в зал ввели раба – красивого, рослого юношу, с мускулистой, крепкой шеей. Следом за ним вошел палач, обнаженный до пояса, с тяжелым мечом в руке. Раб был нем и не молил о пощаде. Или он не понимал, что предстоит ему? У литовца стало холодно под сердцем.

– Видишь! – указал хункер на шею юноши.