Именами вашими стоим

Чёрный дым работающих днём и ночью печей, вылетая из труб, поднимался в небо и исчезал, растворяясь в надвигающейся ночи. И только дом начальника Колывано-Воскресенских заводов генерал-майора Беэра сопротивлялся своими освещёнными окнами, отодвигая подальше от себя тёмную густоту ночного воздуха.

В тот день по случаю предстоящей поездки в Томск, и чтобы доставить удовольствие своей молодой жене, генерал-майор пригласил к себе всё местное высшее общество. Не сказать, чтобы Андрей Венедиктович был большим любителем таких вечеринок, но он считал обязательным время от времени устраивать их.

Суровость местной жизни, скудность каких бы то ни было развлечений, действовали на привыкших к другим условиям людей угнетающе. Беэр это понимал.

Из распахнутых окон слышны были звон посуды, возбуждённые мужские голоса, русская речь мешалась с немецкой. Судя по всему, шампанского гости выпили немало, и веселье было в самом разгаре.

Внезапно входная дверь широко распахнулась, и в освещённом проёме показалась тоненькая женская фигурка.

Это была Лизочка Арсентьева, по мужу Елизавета Андреевна Беэр. Она громко смеялась, а затем, повернувшись к кому-то невидимому, крикнула:

– Остановитесь и не приближайтесь ко мне, Йозеф! Вы слишком много выпили шампанского, и стали совершенно невыносимы!

Она легко сбежала по ступенькам вниз и села на изящную скамеечку, возбуждённо обмахиваясь веером. Человек, которого звали Йозеф Пох, сначала появился неверной тенью на крыльце, а потом и сам возник в дверях чёрным силуэтом.

На мгновение остановившись, он увидел сидящую фигурку, а затем опрометью кинулся к ней.

– Не вино делает меня таким, фрау Лиза, а ваше равнодушие. О, если бы я мог достать любовный напиток, подобный тому, что зажёг страстью сердца Тристана и Изольды, я бы наполнил им чашу Грааля, и, сопровождаемый Валькириями…

Лицо Поха, освещённое неярким светом луны, выражало восторг, смешанный с какой-то затаённой мукой. Его можно было бы назвать даже красивым, если бы не судороги, появляющиеся внезапно и искажающие лицо это до неузнаваемости.

Цветы источали сладкий аромат и слегка кружили голову. Пох сорвал один из них и, опустившись на колено, протянул его Елизавете Андреевне.

– Боже, он ещё и поэт!

Она взяла цветок, затем, скорчив недовольную гримаску, стукнула Поха веером по плечу.

– И всё-таки я не намерена это выслушивать.

Голос её звучал серьёзно, с лёгким оттенком недовольства.